Худшие девственники во всем Тейвате

— Сильнее, — командует Сяо — как всегда коротко, требовательно. — Еще сильней, поняла? Голос ниже обычного, самую малость хрипловатый. Глаза, когда он поднимает на Ху Тао взгляд, едва заметно мерцают прохладным золотом, и на мгновение она отвлекается, мешкает с концами веревки в руках. — Ты украл мою реплику, Якса, — хихикает она, наконец, встряхнувшись, немного неуверенно; упирается острым коленом между его выступающих лопаток посильнее, тянет — веревка на его сведенных за спиной запястьях врезается в бледную кожу так, что Ху Тао сама вздрагивает, кусает губу изнутри, незаметно, так чтобы он не видел и насмешливо повторяет. — Если судить по романам, что я читала — “сильнее, еще сильнее!”, должна была я сказать. Напряженные уголки губ Сяо едва заметно кривятся в ответной усмешке. На ее постели он расправляет обманчиво худые плечи, натягивает облепленную печатями веревку так что жилы едва не трещат, и удовлетворенно кивает — невидимая сила древних, известных только избранным из Адептов символов, помноженная на мастерство знаменитого клана экзорцистов, дрожит и вибрирует, словно натянутый канат. Не рвется. У Ху Тао с добрый десяток шуток вертится на языке, и хочется глупо и не к месту болтать чтоб хоть как-то разбавить эту мучительную, жуткую неловкость, от которой все тело деревенеет. Но вместо этого она аккуратно раздевается — застежка за застежкой, пуговица за пуговицей, складывает все стопочкой вместо того чтоб привычно забросить на дверцу шкафа; потом белье. — Ничего не забыла? — за спиной фыркает Сяо насмешливо. С достоинством Ху Тао венчает стопку одежды своей драгоценной шляпой и даже тратит пару мгновений чтоб бережно расправить замявшийся лепесток слив. — У меня своя уникальная последовательность действий, Адепт. Из раскрытого окна ее комнаты с улицы доносятся голоса, прохладный сквозняк привычно, успокаивающе пахнет морем и чуточку специями с рынка; решительно и без колебаний Ху Тао устраивается на его коленях. Голая, неловкая, толком ничего не умеющая. Кожа на предплечьях и бедрах становится некрасиво гусиной — то ли от неловкости, то ли от сквозняка, но вновь укусив себя за щеку внутри, Ху Тао улыбается бодро и немного игриво. — Что ж, Якса Сяо, пришло время, наконец, сделать меня женщиной! — А сейчас ты кто, по-твоему? — приподнимает Сяо бровь. — Жареный морской окунь? Камень с глазами? Была угловатой, болтливой девчонкой-подростком, когда впервые взяла его за руку — с течением незаметного для древнего демона времени, ребенком уже давно быть перестала. Жаль, повзрослев, осталось такой же почти коротышкой. Впрочем, когда полушутливо она целует его в шею, непривычно уязвимую без высокого ворота, без амулетов, горло его едва заметно дергается. Глаза раскрываются шире как будто от удивления. Такой, по-детски искренне удивленный Сяо невероятно мил. — Что ж, попробую объяснить, — мурлыкает она, кончиком языка водя по гладкой, тонкой коже от ключицы до уха, и на вкус Сяо немного похож на туман — если бы бледный предрассветный туман над мелководьем и пустошами Тростниковых озер обладал вкусом. — Люди называют это постельными забавами. Или развлечениями под одеялом. Или “отполировать копье” Измять зелень. Масло с хлебом. Зверь с двумя спинами… — Во имя Архонтов! — вырывается у него то ли стон, то ли сдавленный смех. — Адепты выше подобного. — Ай, с нашим ли с тобой росточком быть выше, — с веселой ухмылкой Ху Тао пересохшими губами мажет по его уху, экспромтом прикусывает мочку — Сяо шипит еле слышно в ответ. — И столько тысяч лет никогда не хотелось узнать, о господин Адепт? Что же находят людишки в своих мелких, грязных делишках под одеялом… Сяо поднимает на нее глаза, золотые словно у хищной птицы. — Никогда не хотел чувствовать этот голод. Не хотел знать. — Я не Адепт, — честно признается Ху Тао, водя выкрашенным в черный ногтем по линиям его татуировки. — У меня есть мелкие, грязные потребности. И, знаешь, Якса Сяо, по ночам я думаю о тебе, когда касаюсь себя. — Знаю, — вдруг срывается с его губ. — Что? Растрепанные ей волосы падают на его лицо в бесполезной попытке скрыть полыхнувший смущением взгляд. — Что? Ты… называла мое имя. Лицо он прячет в ложбинке между ее маленьких круглых грудей; кончики ушей становятся красными. Глубоко вдыхает, словно в попытке глубже впитать запах ее тела, распробовать, утыкается, трется носом с слепой, неумелой жадностью… Пальцы, незатянутые как обычно в перчатки, напряженно сжимают и комкают простынь, и почему-то от этого внизу ее живота становится сладко и тяжело. Уже больше похоже на то, что обещали выпрошенные у Син Цю романы. Все, что было у них с Сяо прежде — поцелуи, сначала ворованные украдкой, выменянные на алые цветы дикой сливы, что оставались в его ладонях, в одежде, прежде чем он исчезал бесследно, и немало прошло времени, прежде чем его губы впервые неуверенно разомкнулись в ответ. Теперь же он сам находит ее губы своими, сам тянется — поцелуи жадные, влажные, поглощающие. Безотчетно и так же неумело повторяет за ней утыкается лицом в шею, в ключицы, широко ведет языком. Влажные дорожки на коже сладко обжигает дыханием. Еле слышно Ху Тао охает, запускает пальцы в его волосы, жесткие, темные с яркой примесью бирюзы. — Сяо! Его зубы внезапно смыкаются хищным, голодным укусом — от неожиданности Ху Тао вскрикивает снова, и он вздрагивает, отшатывается насколько позволяют связанные руки и тяжесть ее тела. Ноющий след на ее светлой коже приковывает его взгляд — в нем одновременно стыд, вина и не остывшее еще желание. — Я забылся, — роняет Сяо сквозь зубы. — Потерял контроль над собой. Теперь понимаешь, почему меня надо связывать как опасную тварь? А лучше… — Ну давай я сама тебя укушу, — торопливо перебивает Ху Тао. — Будем квиты, идет? Не дождавшись ответа, и правда кусает его за нижнюю губу, отвлекая от приступа самокопания — распаленная, неловкая, испуганная, что эта новая, сладкая магия, огненными бабочками обжигающая низ живота испарится как не бывало. — Такое с каждым может случиться. — Я прожил две тысячи лет… — с высокомерием древнего демона в образе мальчишки расправляет он худые, затекшие плечи. — Если сосчитать сколько ты на самом деле жил, — выдыхает Ху Тао. — Количество дней, думается мне, не сложно показать на пальцах… Неясная, смутная пустота внутри словно голод; не унять ни трезвыми мыслями, ни неумелой лаской собственных рук. То, что они собираются сделать, просто и естественно, совершенно естественно как рождение или смерть — но в отличие и от того, и от другого в запасе у них обоих нет ничего кроме теории. Худшие девственники во всем Тейвате. — Прикоснись ко мне, — безотчетно бормочет она , низом живота прижимаясь к горячей твердости под тканью его штанов, до которых еще не успела добраться. — Пожалуйста, прикоснись ко мне там. Так хочется чтоб ты ко мне прикоснулся. Облепленная печатями веревка впивается в кожу, когда он инстинктивно пытается освободиться. Сконфуженная, злая на себя, Ху Тао торопливо мотает головой, скомканной, неловкой скороговоркой болтает что не хотела, совсем не хотела дразнить, но должен же кто-то ее приготовить — какое смешное, дурацкое слово, разве она блюдо к обеду... Но в целом, с этим она и сама справится, так и быть, а за ним должок… Она на самом деле готова сделать все сама, но с каменным выражением лица Сяо обрывает поток ее слов — Я сделаю. — Это как? — прищуривается недоуменно Ху Тао. — Ментально? Магически? — Ртом, — наконец, взрывается Сяо. — Если ты хоть на секунду закроешь свой, — видимо, ее полыхнувшее жаром лицо выглядит достаточно глупо, потому что на его губах мелькает нечто вроде улыбки. — Если я что-то не делал, это не значит, что я ничего не знаю, глупышка Тао-Тао… Ее лицо краснеет до самого лба — то ли от самой идеи, то ли от этого болезненно нежного, близкого “Тао-Тао” в его устах, но когда Сяо учится вот так улыбаться ей, она физически не может ни спорить, ни возражать. — Сяо?.. — зажмурившись, вцепляется Ху Тао в изголовье кровати, когда ее колени упираются в постель по обе стороны от его лица. — Ниже. — Адепт Сяо! — повторяет она густым басом, потому что если не ляпнет дурацкую шутку, не расколотит вдребезги эту ужасную, мучительную неловкость, то изнутри просто разорвется наверное. Прижавшись щекой к внутренней стороне ее бедра, Сяо вдруг смеется. А следом она чувствует прикосновение. Это явно не то каким должен быть первый раз… Ну и что теперь? Есть ли разница, раз его прикосновения приятные — сначала осторожные, не слишком умелые. Но он учится, он искренне пытается понять, где ей хорошо, а где не очень, где надо сильней, а где достаточно легких, дразнящих касаний языка. Здесь, громко просит Ху Тао, забыв про смущение. И здесь тоже, да, ох, пожалуйста, сделай еще раз так. Архонты… Ее колени начинают дрожать, потому что Сяо делает это так, словно ему действительно нравится прикасаться к ней… Там. Так. Нравится. Мысли сбиваются неровной, путанной лесенкой. Его язык вдруг проникает прямо в нее, дразняще обводит вход, с мокрым, ужасно бесстыдным звуком проникает снова, заставляя Ху Тао с всхлипом выгнуть влажную от испарины спину и сжать его уши коленями. Удовольствие огненными каплями пламени наполняет ее понемногу словно чашу. Еще чуть-чуть и она переполнится. Полыхнет. А он нет. Скажет, что достаточно, попытается вновь исчезнуть. С недовольным видом Сяо облизывает влажно блестящие губы, когда она приподнимается и встает. — Дай мне закончить. — кончик языка слизывает ее влагу со рта алчно, голодно. — Ты, конечно, не миндальный тофу, — усмехается Сяо, пока дрожащими руками она избавляет его от штанов. — Но твои стоны тоже нравятся мне на вкус. Прикосновение ее унизанных кольцами пальцев к твердому, немного влажному члену, заставляет его самого с дрожью выгнуться. С трудом он приподнимается, упираясь связанными руками о смятую уже постель. Его губы удивленно, немного растерянно раскрываются, когда с уверенностью которой не чувствует, Ху Тао прижимает его теперь кажущийся очень, слишком большим член к себе, неловко елозит бедрами пытаясь понять как надо. Понемногу эта горячая твердость проникает в нее, раздвигая скользкие от смазки и слюны стенки. — Какая… ты мокрая, — еле слышно шепчет Сяо, пытаясь поймать ее лицо взглядом. — Теплая. Там. Золото его глаз хищной птицы заволакивает туманом. Резко он толкается в нее бедрами до упора — от неожиданности Ху Тао теряет равновесие, вцепляется в его плечи ногтями. Боль расцветает внутри огненным, жгучим цветом, но она не всхлипывает даже, только выдыхает медленно сквозь стиснутые зубы. Виновато, неловко Сяо просит прощения поцелуями — легкими, осторожными; губы, скулы, подбородок, зажмуренные веки. Губы соскальзывают к ее груди, осторожно кончиком языка влажно обводят сосок; дыхание холодком касается влажной кожи, потом снова тепло губ, рта, и Ху Тао тихонько ахает, ненадолго отвлекаясь от ноющей боли между бедер. Едва заметную улыбку Сяо она чувствует кожей. Когда он, наконец, отвлекается от ее грудей, теплая, сладкая волна удовольствия понемногу топит в себе боль. Осторожное, неуверенное движение ее бедер ощущается вполне сносно. По худому, жилистому телу Сяо под ней прокатывается дрожь, жадная, нетерпеливая, но он застывает. Только смотрит на нее широко раскрытыми глазами в попытке понять прежде незнакомое удовольствие, в первый раз осознать себя в нем. Такой… уязвимый. Потерянный. Доверяющий. Ничего сложного — вверх-вниз, она быстро находит нужный ритм, и то, какой Сяо сейчас, тихие выдохи с его закушенных губ, излом нахмуренных обычно бровей… Да, это все и впрямь приятно, но эта его уязвимость занимает ее вдруг больше собственного удовольствия. Быстрее. Быстрее. Выдохи Сяо превращаются в вполне уже настоящие стоны. Пересохшим ртом он хватает воздух мучительно словно задыхается. — Еще, — вырывается у Сяо вдруг самое похожее на просьбу, что она от него слышала. — Пожалуйста. Пожалуйста. Я больше… не могу. Самый острый момент накрывает его словно шторм с моря — дрожью, громким вскриком, запрокинутой головой; внутри нее его член пульсирует, заполняя ее жидким теплом. Шевелиться нет ни сил, ни желания, поэтому ее хватает лишь чтоб прижаться к нему поближе и лечь. Да распутать дурацкую веревку с его запястьев, едва не сломав пару и так коротких ногтей. Освободившись, Сяо обнимает ее так крепко что почти больно даже, прячет лицо на ее груди. Горячее, сбитое дыхание понемногу выравнивается, и с какой-то странной, саму себя удивляющей, взрослой нежностью, от которой глаза щиплет, Ху Тао задумчиво перебирает его растрепанные, жесткие волосы, рисует кончиками пальцев оберегающие знаки на спине и худых плечах. И, наверное, это был не самый удачный и правильный первый раз, но вместе с тем это совершенно новая, неуловимо тонкая, словно туман над островами и пустошами близость... И много, и мало для постельных забав. Позволить себе быть уязвимыми, неумелыми, неправильными. Довериться. Пусть в этом всем любви было, наверное, даже больше чем какого-то безумного удовольствия — потому что любви было сокрушительно много. — В конце концов, две тысячи лет… — осторожно ворочается Ху Тао, ощущая как его семя влажно стекает по бедрам и пачкает под ней смятые простыни, и улыбается сама не понимая толком чему. — Я тут за пару годков вся извелась напрочь. Что ж, не зря Чжун Ли рекомендовал ей не только сдерживающие Адептов заклинания, но и травы из Хижины Бубу… Воистину мудрый консультант по всем вопросам, в том числе и житейским. Ху Тао представляет лицо Сяо, когда она позже перескажет ему тот долгий разговор, и не может сдержать смешка. На еле слышный звук он приподнимает голову. Ноздри его едва заметно вздрагивают, а взгляд золотых глаз становится совсем обычным, совсем человеческим. Несытая, ноющая тяжесть внизу ее живота напоминает о себе, когда его прохладная, жесткая ладонь ложится между ее влажных от семени и смазки бедер. — Теперь от тебя пахнет мной, — роняет он коротко, с необычно удовлетворенным вниманием разглядывая испачканные влажным, белесо-розоватым кончики своих пальцев. — Возможно, я осознал отчасти, что же в этом так отчаянно ищут люди… Близость. Жажду хоть мимолетной близости. — что-то новое, почти удивленное плохо скрывается в интонациях его спокойного, рассудительного голоса. — Я хотел прикоснуться к тебе сам. Так сильно хотел прикоснуться к тебе все это время... Наверное, и я тоже немного… как люди. С лукавой улыбкой Ху Тао пожимает голыми плечами и раскидывается на измятых, влажных простынях. — Разве это проблема, Якса? — потянувшись, мимолетно целует она его в плечо возле зеленого узора татуировки, и хмурый обычно изгиб его губ становится мягче. Теплее. С легким намеком на саднящую боль его пальцы вновь касаются ее осторожно и нежно — в ответ она вскидывает бедра, вся подается навстречу волне мягкого, еще тлеющего искрами удовольствия. Все же для недавних девственников — худших девственников Тейвата, — решает Ху Тао, пожалуй, они справились с этим. Достаточно хорошо.