Конечно, солнышко

Чан был на грани. Он чувствовал себя морально вымотанным, истощённым и физически, и психически. Он устал от своей чёртовой бессонницы, мучающей его уже не первый год, но только в последние месяцы — на постоянной основе; лежать в оставшиеся на сон несколько часов в сутки в постели и пялиться в потолок, или переслушивать с самого начала составленный давным-давно плейлист, прикрывая уставшие глаза. Дремать с пару часов и снова вставать раньше всех за неимением привычки валяться в постели, а следующей ночью снова с лёгкой грустью слушать дыхание спящего Ликса, часто ворочающегося, и рассматривать пустующую кровать Чанбина, опять пропадающего с Хёнджином.  Чан был на грани. Ему надоел всесторонний контроль со стороны чёртового JYP, не позволяющего детям особой самостоятельности. Пустил на самотёк жизнь группы, с самого начала не представлявшей интереса, а они, безнадёжные поначалу, стали набирать популярность, и растущий успех всё крепче затягивал на их шеях поводок хозяина. Исчезла мнимая свобода: их "цвет" всё ещё был их, но уже откорректированный начальством, чтобы приносить больше дохода, привлекать новых фанатов-кошельков для агентства. Фандом рос, и это лишь ограничивало их в действиях: уже не посидеть спокойно в кафешке на углу, не пройтись по торговому центру без кепок и масок — узнавшие в лицо не оставят в покое; не пожмякать в объятиях кого-нибудь, коротая время в ожидании, — жадные до лишнего не то что жеста, даже взгляда, стэй развернут тут же такую шипперскую кампанию, что менеджерам впору будет готовиться к встрече с разгневанным таким поворотом шефом. И потом получать за позволенное лишнее прикосновение, случайно попавшее в объектив. Чан был на грани. Он скучал по семье, и, если раньше они успевали хотя бы созваниваться по видео, теперь не осталось и этого. Ханна выросла и даже писала теперь реже, Лукас занят был учёбой и бесчисленными дополнительными занятиями, а самому выбраться домой ему не представлялось возможности. Чёртов вирус стал последним гвоздём, забившим крышку коробочки "Stray kids", в которой оказался заперт Чан. Он любил своих ребят и всё, что они делали, несмотря на все ограничения и цензуру, которым подвергались их треки, но повсеместное времяпрепровождение с ними: репетиции, тренировки, записи, шоу — выматывали. Попробуй уследи за каждым, каждого успей вовремя поймать, остановить — чокнуться можно! Но и не следить он не мог: его дети действительно дети, сколько бы лет им ни приписывали паспорта. Однако, папочка Чан устал держать под контролем всё и вся.  Чан был на грани, но тут в приоткрывшуюся дверь просунулась белокурая макушка, и губы сами растянулись в слабой улыбке. Грань была близка, но можно было ещё немножко потерпеть. Полежать в бессонную ночь, пересчитывая веснушки на бледном лице, уместившемся на плече; мягко, но настойчиво выбить место в новом альбоме необычному дуэту с Хёнджином, держа в голове яркую улыбку пухлых губ; устроить поездку родных в Корею, чтобы наконец увидеть их не в экране телефона, и обнимать худое угловатое тело, отложив редактуру бита на часок, пряча в чужом плече выступившие от неожиданной радости слёзы. Чан был на грани, но ещё был Феликс, и оттого ему становилось легче. — К тебе можно? — Конечно, солнышко. *** Феликс и вправду был солнышком, а его блонд с темнеющими отросшими корнями и яркие веснушки только добавляли к этому сравнению правдоподобности. Феликс — обнимашковый монстрик, жадный до прикосновений и ласк, липнущий в моменты потребности в них даже к стаффу. С ним было просто хорошо: чувствовать, будто накатывает долгожданное успокоение, быть собой, жаловаться на вредничающего Хёнджина, ворчуна-Минхо, шутить над Чанбином, и знать, что получишь то, чего так не хватает — поддержку.  Ликсу чужие проблемы, конечно, не решить, своих бы не огрести ещё вдобавок, но именно его тонкие руки, обвивающие под лопатками, становились для Чана костылями, на которые можно опереться, чтобы не свалиться с ног. Именно его подбадривающая улыбка до щурящихся полумесяцами глаз заставляла Чана двигаться каждый день, и он сам не заметил, как стал так от неё зависим. Чан никогда не признает, но его грызёт маленький червячок глупой ревности, когда кто-то, кроме него, называет его солнышко — солнышком. И никогда не признает, что испытывает это не только из близких дружеских чувств. Феликс перестал быть ему "просто другом" два года назад: когда впервые поцеловал его по пьяни после сообщения об уходе Уджина. Они тогда все были не в себе, огорошенные своеобразным предательством старшего. Чан догадывался о его планах, но не предполагал, что это произойдёт за две недели до камбека, когда все треки уже были записаны, хореография — разобрана, а планы на продвижение — согласованы. Ликс, как самый чувствительный, ударился в слёзы после первой же бутылочки соджу. Атмосфера накалилась, и ребята разошлись по комнатам, сбились кучками в разных углах, будто опасаясь, что в такой обстановке станется и разругаться. Чан остался с Феликсом на кухне, и случилось… это. Два года назад, а будто только что: вот Ликс сидел рядом, а уже оказался у Чана на коленях. Обвил широко разведёнными бёдрами его талию, чтобы не свалиться со стула, и упал на плечо. Чану показалось, солёные капли пропитали его футболку насквозь, иначе почему так мокро на коже у ключицы? От новой догадки током прошибло. — Хэй, малыш, ты чего? Это… не то… ты… — вяло пробормотал Чан и вздрогнул от пробежавших мурашек. Феликс поднял голову, оторвавшись от чужого плеча. Ткань оказалась оттянута, на коже виднелись розоватые следы. Веснушки были менее заметны на покрасневшем лице, но затуманенный взгляд Чана всё равно зацепился за рыжеватые пятнышки. Интересно, сколько их? Возможно ли посчитать? — Чанни-хён, ты… что же, не любишь меня? — глаза, всё ещё мокрые от слёз, смотрели пронизывающе. Чан почувствовал крепкую хватку на предплечьях: маленькие пальчики сжимали до боли в мышцах. Ликс держался за него, как за спасательный жилет. — Что? Н-нет, как ты можешь так думать! Я… я же очень… люблю тебя… — неуверенно прошептал Чан и схватился за поясницу Феликса. Чужие руки провели по его, обманули и нырнули под футболку.  Чан смутно понимал, что их могут застукать хоть свои, хоть чужие, но ему не хватило сил остановить накрывшие его рот губы. А, может, он и не прилагал усилий. Ногти щекотали живот, царапали нежную кожу груди, обводили мышцы, оставляя невообразимые узоры на дёргающемся от волнения теле. Горячий язык толкнулся меж зубов почти сразу, заявляя свои права на каждый миллиметр, обволакивая, лаская нёбо.  Сколько он не целовался? Год? Три? После этого поцелуя не вспомнится никто из тех, что были до. После этого поцелуя он уже не будет в порядке.  *** — Над чем колдуешь?  Феликс уселся на диван позади Чана: хотя, скорее завалился, съехав по спинке, оказался в полулежачем положении (и как у него после такого шея не отказывает, Чан не переставал удивляться) и лениво раскинул руки. Явно после репетиции. И, раз уж он здесь, Хёнджин наверняка уже умотал к Чанбину — стоит выяснить, куда не стоит соваться, чтобы на них не нарваться. — Прямо колдую, в точку. “Charmer” сводил вот, да что-то отвлёкся. Отвлёкся не просто так, вообще-то. Чан был на грани? Бьющая по вискам головная боль — следствие бессонницы вкупе с большими нагрузками и полными переживаний (эти чёртовы дети!) буднями — могла стать решающим толчком к обрыву. Или срыву. Нервному, конечно, не более — Чан всё-таки придерживался политики “решение есть, только не когда ты уже ступил с крыши”. До прихода Феликса он отдыхал от громких звуков, сдавливая голову ладонями — говорят, так боль утихает. Он пока не верил. — А, значит, к релизу не так уж много работы осталось, — зевнул Феликс.  Звучало слишком оптимистично, учитывая, что у них ещё два клипа из четырёх не были готовы, репетиции к продвижению набирали обороты, а времени на сон становилось всё меньше, но другого от него и не ожидалось. Солнышко же. — Выглядишь уставшим. О, знай Феликс, как сильно Чан на самом деле устал, — заплакал бы. Он всегда переживал за каждого из ребят, назови его сильным эмпатом — не ошибёшься. Со стороны его забота и чуткость казались трогательными, но Чан понимал, что за тем, как распыляется на поддержку для других Феликс, таится опасность для него самого, рискующего прийти к истощению собственных внутренних ресурсов. Чан знал не понаслышке, как Феликс может изводить себя диетами из-за кажущихся недостаточно стройными ног, надумывать глобальные проблемы из мелочей. Чан знал, потому что однажды пообещал Феликсу, что не оставит его, и изо всех сил старался заботиться о нём, окутывая его опекой. Но такие тёплые чувства, конечно, он испытывал не из-за данного когда-то разбитому, заливающемуся в слезах подростку — ребёнку совсем, на самом деле. Чан заботился о Феликсе, потому что хотел, потому что это стало для него аксиомой, но отнюдь не легло бременем. Чан Феликса, говоря откровенно, просто любил. *** Их связь была похожа на то, что любители сверхъестественного — те, кто верил в высшую силу, судьбоносные события и предзнаменования — приписывали фэнтезийным соулмейтам. Те, кому сомнительной казалась идея предрешённости со стороны никому не ведомых сил, называли таких людей обладателями родственных душ. Понятие довольно ясное: ну, родственные — наверное, близкие, а души — и есть души, сознания и сущности в целом.  Чан и Феликс действительно могли называться соулмейтами. Их характеры — замок и ключ к нему; там, где Чан, взваливший на себя слишком тяжёлый груз ответственности, близился к истощению, Феликс становился ему батарейкой; когда Феликс от самоанализа переходил к самобичеванию, Чан якорем тянул его из этого болота, не давал терзать себя пустыми переживаниями.  Феликс видел Чана, пустым взглядом пронизывающего стены, кажущегося спокойным, но лишь внешне. Феликс подкрадывался к нему со спины, прижимался рёбрами до хруста к чужой спине, целовал открытые участки кожи у основания шеи; обнимал, худыми руками обвивая крепкий торс, невесомыми поглаживаниями по животу и груди привлекая к себе внимание. Феликс хранил в секрете, сколько раз Чан срывался на крик, сколько просидел, устало согнувшись над рабочим столом, сколько ночей провёл без сна. Сколько из них — с ним. Только Феликс. Чан знал Феликса, расчёсывающего от переживаний локти, тревожным бегающим взором обводящего окружающую обстановку, лишь бы отвлечься от навязчивых мыслей о своей неидеальности. Чан аккуратно отводил руки Феликса в стороны, мягко поглаживал покрасневшие полосы на тонкой коже; заглядывал в глаза, призывая остановиться, подтягивал на колени, обнимал обмякшее тело, прижимался лбом ко лбу. Чан вспоминал вместе с Феликсом дыхательные техники, и не отпускал его, пока не закончится этот приступ ненависти; он нежно ласкал медленными поцелуями заплаканного Феликса, баюкал его, упавшего обессиленно на широкое плечо, в кольце своих рук, и ждал, пока тот подремлет с часок. Только Чан. Жутким был один из последних случаев. Феликс, у которого обнаружилась грыжа межпозвоночного диска, был отстранён от участия в хореографии на фанмитинге. Конечно, он вместе с остальными вышел на сцену, однако роль его в выступлении значительно уменьшилась. Не передать словами, каких усилий стоило Чану привести Феликса в порядок.  До назначенного фанмита оставался месяц, когда сообщили об ограничении физической активности Феликса. Для него, мечтавшего внести в развитие группы не меньше, чем любой из мемберов, это стало поводом для переживаний.  Феликс не пропускал ни одной репетиции, пытался даже вполсилы повторять движения за хореографом, но Хёнджин быстро пресекал эти попытки, ненавязчиво отвлекая его на болтовню и обмен последними новостями интернета. На четвёртый раз Феликс раскусил задумку Хёнджина и даже показательно на него обиделся (“Последний раз я на твои рисунки смотрел, лососегубый, и не скидывай мне больше никаких мемчиков, шельма-хён”). Минхо, шлёпнув в знак поддержки неудачливую бестию по заднице, взял тяготы примирения Феликса с его новым положением на себя. В этот раз репетировали без обоих Ли — Минхо провёл эти несколько часов на диванчике, стиснутый в судорожных объятиях расстроенного младшего, прикрикивая на ленящихся Сынмина и Чанбина прямо оттуда, под грустные вздохи отправляющего вдохновляющие сообщения в баббл Феликса (“Как ребёнок, честное слово, Ликси, завязывай,” — ворчливо бормотал Минхо, но стоически терпел маленькую истерику друга).  Вот тогда-то Феликс и сдался. Чан, после репетиции засевший в студии, вернувшись в комнату, обнаружил пустую постель Чанбина — как неожиданно, и какое совпадение, что у Хёнджина на вечер было в планах прогуляться — и свернувшегося в комочек Феликса. На своей кровати. Бросив барсетку на стол, скинув худи, Чан присел на корточки возле кровати. — Ты чего? В порядке?  Феликс глаза открыл, но отвечать не торопился. Чану подумалось, что ему, наверное, не совсем удобно так лежать, но он догадался на это сейчас не указывать. Феликс часто заморгал, вынул ладони, сложенные лодочкой, из-под головы и протянул их к Чану.  — Я бесполезный. Чан мягко обхватил чужие руки своими, поднёс к губам и подул, согревая. Маленькие ледяные ладошки сжались в кулачки. — Совсем нет, — и лёгкое касание губ обожгло замёрзшие пальцы. — Ребятам из-за меня тяжело. Чан не сдержал вздоха. Конечно, им тяжело: приходилось корректировать уже заученную хореографию, не опираясь на одного из ведущих, что было непросто. Но разве была в этом вина Феликса? Никто не выбирает, в какой момент подкосит его болезнь, и счастье, что выявленный недуг не несёт особой опасности для жизни. Чан и сам, честно говоря, поначалу струхнул, благо, Феликс не стал откладывать лечение.  — Малыш, хватит корить себя за то, на что не мог повлиять. Никто не в обиде. Мы только переживаем, как бы тебе не стало хуже. И тогда Феликс зарыдал. Некрасиво сморщив лицо, размазывая слёзы по краснеющему лицу, утирая рукавом толстовки слякоть под веснушчатым носом, и всё причитал, какие ребята хорошие, как он их любит и как жаль ему их подводить. Чан перебирал его волосы, гладил по голове, как дрожащую дворняжку в переулке, сидя в неудобном положении минут двадцать. Затем перебрался на кровать, принялся за обнимашковую терапию.  Феликс засыпал под мерное бормотание Чана, успокаивающего обещаниями коротких сроков лечения, перемежающееся рваными поцелуями в волосы у виска, лёжа на Чане, не скинувшем даже брюк, и уже видел оранжевые сны. Чан, кроме Феликса, не желал видеть ничего. *** Чан сохранил изменения в файле, чтобы ненароком не забыть об этом перед выключением системника, крутанулся на стуле, подвинулся к дивану, упал локтями на колени. Обвёл Феликса скептическим взглядом, упираясь подбородком в скрещенные ладони, и по-доброму усмехнулся. — Да и ты не лучше, кажется. Опять за Хёнджином увязался на дополнительные?  — Ага. Хорягу подтянуть надо, не сходимся в таймингах.  В этом Хёнджин и Феликс, и так не отлипающие друг от друга, были очень похожи — желание довести всё до идеала, самокритичность и нежная любовь к самобичеванию по малейшему косяку, в особенности касающиеся танцевальной части, отмечали даже фанаты. Дэнслайном были — им и остались, что бы ни говорилось про “8 танцоров, 8 рэперов, 8 вокалистов…” В таком положении Феликс одновременно был похож на сложенного надутого аэромена над магазином игрушек и Минхо из любимого мема стэй. Чану нестерпимо хотелось схватить Феликса в объятия, почти удавить, в крепкой хватке прижимая к себе, но разум (лидер не должен вести себя, как изголодавшаяся собака перед костью, лидер должен оказывать поддержку, лидер не должен пользоваться своим авторитетом в группе и так далее…) кричал об обратном. Но, на смерть его внутреннему контролёру и на радость трепещущему сердцу, Феликс перешагнул грань первым. Не меняя позы, Феликс протянул руку к Чану, бережно приподнимая его голову со сложенных лодочкой кистей. Удивительно, как удобно в его маленькую ладонь ложилась челюсть Чана, как невесомо пальцы поглаживали не тронутую макияжем мягкую кожу. Чан молча улыбался его действиям, непроизвольно наклоняя голову навстречу ласке. Расслабленное лицо Феликса осветила широкая улыбка. Он всегда улыбался ярко, открыто, и нельзя было обвинить его в неискренности — будь он наигранным, у Чана вырос бы хвост. Большой палец Феликса, окольцованный любимой бижутерией Хёнджина (да, они обожали носить бижутерию друг друга и даже имели парные наборы), скользнул выше, коснулся нижней губы Чана, и тот игриво (казалось бы, пять минут назад он готов был подвывать от боли, но куда-то испарились все неудобства с приходом Феликса) куснул “нарушителя”. Хотя как сказать куснул — за зубами скрылась целая фаланга. Феликс тут же гортанно засмеялся, подрываясь с места, подскочил и смотрел на Чана теперь сверху вниз. Ладошка спустилась вниз и сжала гортань. — Доиграешься, Чанни-хён. Я не настолько устал, чтобы позволить тебе съесть меня. Чан лишь улыбнулся. Феликс влиял на него незамедлительно, кардинально, решительно занимал всё пространство мыслей и не оставлял места переживаниям. Может, именно поэтому Чан и стал от него зависим. Без Чана Феликсу пришлось бы тяжело, но на самом деле, именно Чан — не смог бы без Феликса. Их эмоциональная связь, неотъемлемо ложащаяся на тёплые дружеские отношения, в условиях постоянного стресса лишь окрепла. Они буквально стали утешением друг для друга, эдакой отдушиной, и той самой тайной, которую держишь в секрете лишь для виду: не стесняясь правды, но ревниво утаивая её от других. — Съем тебя, Ббокки, всё равно съем, — засмеялся Чан, щёлкая зубами. И снова Феликс — у него на коленях, его руки — на шее, поцелуи — повсюду. Ласкает губы, кусает в отместку легонечко и тут же укусы зализывает; ругается, когда больно цепляется задницей за подлокотник офисного стула, места для двоих на котором явно не предусмотрено, но продолжает крепко сжимать своими бёдрами чужие. Снова разум кричит: “Лидер не должен, лидер…” — и умолкает под натиском возбуждения. Им нужно это — для разрядки. Единение — их отдых, физическая привязанность — эмоциональная, облечённая в плоть и кровь.  Зависимости у каждого свои, и у Чана тоже есть одна — крохотная, горячим языком обжигающая рот и, кажется, сердце. А Феликс — чародей просто: голова у Чана гудит, но боль остаётся незамеченной. Пусть Чанбин тащит Хёнджина к себе — у них теперь появилось пару часов свободного времени до того момента, как ворвутся в комнату уставшие, но довольные, по-детски счастливые оззи-лайн.