better luck next time

      Однажды жизнь наглядно показала Леоне, как наказывает тех, кто смеет разбавлять работу низменными желаниями. Жадность, гнев, гордыня. Тщеславие и спесь. В свой последний день, если после него что-то наступает, он не попадёт туда, где «сознание не знает отравы». Худшее давно произошло и продолжает происходить, голодно упиваясь тем последним, что может забрать у человека, не знавшего счастья.       — Аббаккио, ты меня слушаешь вообще?       Он пьёт много, и капо ругается тоже много. Не словами — расстроенными взглядами и пустыми поздними звонками. Молчит в трубку, слушая чужое дыхание, а потом отключается. Живой. Аббаккио уже давно перестал спрашивать, какого чёрта его телефон разрывается по ночам; без слов даёт понять, что «завтра» обязательно наступит. Для Бруно в нём будет Леоне. Для Леоне календарь сменит цифры, но всё останется по-прежнему.       — Выглядишь неважно. Тебе точно не нужен отдых?       Нужен. Долгий, возможно, пожизненный, от самого себя. Подальше от всей команды, так неуместно пышущей силой и молодостью. Подальше от Бруно и его удушливой заботы, в которой Леоне позволил себе раствориться, потерять бдительность и утонуть. Периодическая система Менделеева давно утратила актуальность. Его личная таблица заменила кислород своим капо, и альвеолы в лёгких подстроились под неё.       Его дыхание сбивается, лоб потеет, сердце качает кровь с силой Атланта, и катализатор этой реакции — чёртов Бруно, согревающий ледяные вены одними глазами, полными небезразличия. Они ищут его всегда, в моменты горя или редких улыбок, тихих смешков. Делают всё, чтобы подарить ему такое дрянное чувство как надежда. Много ли Леоне нужно, чтобы поверить в свою значимость? Много, но Бруно даёт куда больше. Отрывает куски собственной плоти, чтобы залечить чужие раны, но Леоне по-прежнему страшно.       Воров лишали рук, чтобы они знали своё место, а Леоне самолично выжег на своих веках грехи прошлого, только бы не давать себе разрешения на большее. Не заслужил. Недостоин. Предашь, подведёшь, разочаруешь.       Но Бруно верит ему. И эта вера причиняет почти физическую боль.       Леоне меняет бутылку вина глубокой ночью на стакан воды ранним утром. Приходит вовремя на каждое собрание и с покоем на лице, но фейерверком в душе, слушает тихие похвалы капо. Синяки под глазами рассасываются, в груди освобождается место для лишнего воздуха каждый раз, когда Бруно застывает, внимательно изучает его с ног до макушки, а потом кивает с благодарностью и поддержкой.       Руки Леоне не слушаются, когда он расчёсывает волосы в четвёртый раз. Помада ложится ровнее, чем когда-либо прежде — чётко очерчивает контур трясущихся губ идеальной сиреневой линией. Всего лишь шанс. Один-единственный, первый за долгие годы и последний до конца дней.       Два билета жгут кожу сквозь карман брюк, плавят кожу неизвестностью, в какое окно он стучится — рай или всё-таки ад.       Кто откроет ему дверь — Вергилий или Беатриче?       Рейс в Верону вместо пылких речей. Леоне вообще не уверен, что сможет сказать хоть слово, но знает, что Бруно поймёт. Город горячей любви и отчаяния, последнее пристанище героев знаменитой трагедии Шекспира. В глазах счастливых влюблённых — символ полыхающей страсти, вечной преданности. И место гибели для обездоленных.       Бруно удивлён, но отходит в сторону от порога, впускает его в дом и долго, пытливо смотрит. Леоне более не может выдерживать это. Без вступлений протягивает ему белоснежный конверт и отдёргивает руку, когда капо послушно принимает его.       Не дышит, когда заклеенная, чтобы потянуть время, бумага аккуратно разрывается по самому краю.       И сердце перестаёт биться в момент, когда поэтичное признание оказывается в длинных загорелых пальцах.       В глазах капо — пустота. Его взгляд направлен сквозь билеты, в носки ботинок. Ладони крупно дрожат, и Бруно крепко зажмуривается, прежде чем поднять голову, чтобы выплеснуть на Леоне коктейль из всех помоев, на которые способен нежный убийца: вина и отчаяние. Извинение, ужас. Сапфировая радужка тонет в глубокой печали, как Аргинн в Кефисе.       — Прости.       Леоне до крови прикусывает язык, сжимает челюсти так сильно, как может, но этого мало, чтобы затмить агонию, которым вспыхивает горло. На шею плотно ложится тонкая удавка, впивается в судорожно гуляющий кадык и с хрустом ломает его. Треск рассыпающихся костей эхом проносится в тишине комнаты. Такой настоящий, что они оба слишком отчётливо слышат его. Горькая кровь медленной лужей стекает им под ноги и остывает так же быстро, как садящееся солнце за спиной Леоне.       Он устремляет взгляд в белый потолок, улыбается, с силой сжимая переносицу и уже не сопротивляясь желанию раздавить её в щепки. Смеётся тихо, без единого звука, позволяя плечам свободно содрогаться под плотной тканью глупого выглаженного пиджака.       Бруно никогда прежде не видел, как Леоне смеётся. А Леоне впервые уходит, не обернувшись на прощание. Некоторым вещам лучше не случаться.       Поезд в Верону увозит его одного.       Better luck next time.