Кому-то нужен

      Калининград уже давно не боялся, перестал вздрагивать и хвататься за костыли от каждого шороха в подъезде, перестал напуганно опускать голову рядом с другими городами. Эти плотоядные взгляды и улыбки, резкие движения и грубые слова уже не заставляли дрожать и жмурить глаза. Калининград просто ждал. Сам не знает, чего именно – когда его убьют, или когда про него, наконец, забудут и смирятся с тем, что он теперь тоже их город. Так же состоит в Советском Союзе, так же бережно смахивает пыль с бюста Ленина, так же осторожно вешает на стены портреты героев труда. Калининграду уже плевать.       У него есть еда, вода, деньги, работа, крыша над головой и отопление. А тепла и дома у него нет. Из места, которое раньше Вильгельм считал родным, его выгнали при первых же трудностях, да так и забыли о нем. Будто и не существовало никакого Кенигсберга где-то в границах Германии. А тут его не принимали, благо добрая половина городов от него уже отстала и теперь просто не замечала. Словно Вильгельм был воздухом. Хотя, так даже лучше. Калининград, понаблюдав за жизнью советского народа, никогда даже себе не признается, что хочет, чтобы его приняли.       Оставался только Сталинград, который одним взглядом своих кирпичных глаз был способен заставить окаменевшее сердце Вильгельма вздрогнуть и покрыться очередным слоем бетона в попытке защититься от потенциальной опасности. Григорий никогда не поднимал на Вильгельма руку после того, как на свет появился Калининград, но это не отменяли его грубости и натурально пугающих взглядов. — Может выпьем? — как-то все-таки решается Вильгельм, чуть опасливо поджимая губы — У меня водка есть. — С чего вдруг такие желания? — приподнимает брови Григорий, и на этом проявление его эмоций заканчивается — Хрен с тобой, немец, тащи.       У Калининграда уже раны с лица сошли и нога перестала ощущаться, словно что-то не существующее. Вильгельм чувствует легкой покалывание, когда случайно бьет по конечности костылем или ударяется пальцами о тумбочку; кое-как различает температуру воды в границах «вроде теплая» и «прохладная, кажется». Волосы, правда, чуть отрасли и теперь Вильгельм может заправлять некоторые пряди за ухо, но это ему даже нравится. Выглядит неплохо, да и если уложить, то можно и в свет выйти.       У Гриши все еще пластырь на щеке, каждый день новый, и бинты на шее и левой руке, потому что особо глубокие ожоги и раны заживать не спешат, надеясь оставить за собой шрам как можно шире и заметнее. Только вот, Вильгельм видел, Волжский и без того весь в шрамах. Один порой выглядывает со спины из-под ворота футболок; все плечи и предплечья покрыты длинными косыми отметинами. — А ты оказывается, патриотичный, — усмехается Гриша, когда Вильгельм, спустя стопки четыре, начинает распинаться о том, почему в Союзе ему лучше, пусть немецкий акцент и портит момент — И пьешь неплохо. — Тренировался, — гордо выдает в ответ на похвалу Вильгельм и прижимается своим бедром к Гришиному — Слышал из разговоров, что напиваются у вас в основном с горя и по праздникам. Ну вот я и напивался. — Часто? — более серьезно спрашивает Гриша и почти не удивляется, когда Вильгельм падает щекой ему на колени. Сталинград сейчас больше волнует возможный запой… Кого? Друга, приятеля, бывшего заклятого врага? Гриша и сам ответа на этот вопрос дать не может — Напивался часто, спрашиваю? — Пять дней из семи точно, — неразборчиво бубнит Вильгельм и вжимается затылком в Гришин живот — Мне больно было просто, потому что там меня предали, а тут принимать не хотят. И кому я нужен такой вообще? — Нужен кому-то, — бросает небрежно Гриша и пальцем убирает светлые волосы от аккуратного носа — Все, тебе спать пора, натренировался уже. Молодец, хвалю, герой, отдыхай.       Но Вильгельм уже тихо сопел, зябко поджимая к груди колени и зажимая между них руки, постоянно шмыгая носом из-за лезущих волос. Гриша греет как может – укрывает какой-то коричневой кофтой, сверху накрывает подрагивающее плечо своей широкой теплой ладонью и засыпает, откинув голову на спинку дивана. Знал бы Калининград, что как минимум трое его давно приняли, пусть у двоих и выбора особо не было из-за обязанности столицы и зависимости от мнения столицы, может, сейчас бы и не сопел тихо у Гриши на коленях, бормоча что-то на русском.