мигрень

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠо горе! Голова его была тяжела — изнутри черепа что-то шкрябало, тянуло и дотрагивалось до воспалённого мозга; вытягивало каждый нерв с особым энтузиазмом. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠневыносимо Нестерпимые приступы мигрени значительно влияли на рыцаря: каждый раз, когда голову его заполняла эта ужасающая, тянущаяся боль, отдающая в кончики пальцев, лицо его искажалось в самой несчастной гримасе и тогда он мечтал лишь о том, чтобы никогда ничего подобного больше не чувствовать — чтобы исказилось понятие слова "боль", ведь такие приступы делали его немощным и жалким: совсем не похожим на верного защитника отечества. А он ненавидел всю эту безалаберную, несчастную сущность в такие моменты и клялся, что сейчас же её изничтожит — но рука не поднимала даже меч: слабость одолевала его в самые кратчайшие сроки. И он мучился: сворачивался на пуховой перине и от души жалел о своём рождении. Вжимал голову в подушки, тяжело дышал и был готов спуститься на нечеловеческий вой от того, насколько сильно болела голова; словно кожу на ней рвали, а череп старались расколоть самым изощрённым методом — лишь бы ещё помучился и точно взвыл; как побитая собака или словно его убивают. Терзают слабое тело, заставляя его искривляться в болезненных спазмах, а затем отпускают — рокочут, смеются и надрываются от комичности всей этой ситуации. Но ему становилось ещё более дурно тогда, когда всё заканчивалось так же резко, как и начиналось — богомерзкое послевкусие такого состояния отзывалось чрезмерной слабостью и изнеможением. Этому не было конца: боль утихала, а когда случался очередной виток она возвращалась и снова со всей свирепостью раздирала несчастную головушку рыцаря. Признаться честно, но в такие моменты больше всего он хотел разрыдаться — сжаться в постели и горько заплакать, как маленький ребенок, однако не мог. И так из себя представлял жалкое зрелище, куда ниже ему опускаться? ᅠ ᅠ ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ« ах, бравый, смелый рыцарь. кто же мог подумать, что он будет выглядеть таким тщедушным? какая жалость! » ᅠ ᅠ Но её руки... Антонио хотел в них утонуть. Растаять, рассыпаться, безвольно повиснуть в ощущении этой сладостной панацеи, и прижать к пульсирующим вискам, болезненно охнув при этом. Казалось, будто раньше ничего такого шелковистого и бархатного он не трогал в своей жизни; конечно, ведь жизнь его не завязана на ощупывании чего-то мягкого — он сжимает холодную острую сталь и чувствует горячую кровь, жизнь его лишена роскошных балов и благодатных пиршеств, где бы он мог заиметь такую нежность. Его руки покрыты рубцами и ранами, а её — мягче и тоньше самого драгоценного материала. Он помнил, как впервые они дотронулись до него — как со всей присущей заботой тёплая ладонь обеспокоено коснулась плеча во время столь ужасающего приступа и как после он почувствовал себя лучше; ничего его не терзало, ничто не издевалось и впервые последствия страшной мигрени прошли значительно легче. Он помнил её встревоженные глаза, смотревшие на лицо мужчины с таким сожалением и непонимание, что на секунду ему стало даже неловко и не по себе. Но понимал, что простая человеческая забота присуща всем — и был несказанно рад собственному выводу. А на прощание бросил осторожное и тихое, зато не вымученное: — Минутная слабость. Спасибо. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ*** Рыцарь знал, что при лунном свете принцесса становилась ещё красивее. У неё холодные неласково-крыжовничьи глаза, но они смотрит она ими так любовно, восторженно и заботливо, как ни на кого другого — потому как Антонио это точно чувствует; он мог поклясться, что кроме неё так бережно на него никто не смотрел. И никто не гладил так нежно — не касался спутанных смоляных прядей, не проводил играючи-легко пальцами по холодному лбу и не спускался к плотно зажмуренным векам, нежно оглаживая ресницы. Только её девичьи шелковые руки были полны сострадания и жалости, и только ими она хотела принести уставшему человеку покой. Видит же, как он, бедный, снова мучается. Только на этот раз сильно. Не как тогда. А он, изнеможённый, лишь крепко-крепко сжимает бархатный подол платья, взгромоздив тяжёлую голову на хрупкие колени. И лицо его снова искажается в ужасной гримасе боли. Слишком страшно. Мужчина был готов раствориться в заботливых руках — ему понадобилось много усилий, чтобы разомкнуть плотно сжатые веки и поднять глаза на Озму. Она улыбалась: искренне, немного по-детски, но при этом так обворожительно, так, что у рыцаря в зобу дыханье спёрло — никому прежде она так не улыбалась, наоборот, складывалось совсем иное впечатление о её личности. Эта её мягкая сторона наверняка была подарком такому преданному и верному человеку. А потом он чувствует пряности — её ладони тянутся к щекам. — Станет ли вам легче, если вы останетесь со мной? Честно говоря, разбирать истинный посыл этой фразы Антонио не хотел; он возжелал быть окрылён приятным чувством нужности, любви и долгожданного спокойствия — чтобы боль отступила на второй план именно сейчас. Не через час, не через день, а именно сейчас. Чтобы не мучился, чтобы глаз на мокром месте не было. ᅠ ᅠ ᅠОна — панацея. ᅠᅠОна — счастливый миг, который он запечатал в сердце. ᅠᅠᅠОна — дороже ему громкой славы и почета ᅠ ᅠ Обаятельна. В сочинениях и балладах красоту её воспели бы добротно — не смущаясь, почти легко давалось бы её описание, но при этом — со всем уважением — вживую она выглядела красивее множества эпитетов, которыми задушевный писатель бы её изобразил. Собственная изюминка, нежная черта характера, непоколебимая стойкость — вот то, что полюбил этот человек; влюбился бы до беспамятства и с упоением бы детально вырисовывал каждый тончайший изгиб в своей голове. Или такое аккуратное лицо снилось бы ему в самых приятных снах и он бы нехотя просыпался, желая подольше побыть с такой удивительной музой. Такой прекрасной и самой неповторимой. И рыцарь не хотел признавать, что именно таким человеком был. И что после того кроткого момента все мысли перетекли к начертанию таких чётких, разборчивых слов: ᅠ ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠлюбовь. ᅠ Ему не требовалось исполинское усилие, чтобы сжать собственные ладони на её руках. Теперь уже он смотрел любовно, со всей нежностью и восхищением, граничащим с бесконечной преданностью и желанием остаться с ней здесь навеки — обрасти травой, корнями, стать похожим на статую ради озаряющих больной разум моментов. — Станет. Его безграничное сердце — переполненное самыми светлыми чувствами — будет биться ещё очень долго и никогда не иссякнет.