Отражение

      Никогда не думал, что мне доступно это чувство. Точнее, я вообще о нем знал лишь понаслышке, а если еще точнее… Иногда, после очередной буйной ночки с девчонкой из любимого клуба, она, довольная, лежала рядом, потягивала спиртное из бутылки и, изредка шмыгая носом, изливала мне душу. Увидь кто со стороны – никогда бы не поверил, что я маялся этой херней. Лежал в чем мать родила на разваливающихся гнилых досках, которые девочки ласково называли «постель», тушил очередную сигарету о черные полки около стены и, закатывая глаза, сцеплял руки за головой и засыпал под монотонное бормотание. Терпеть не мог… нет, ненавидел нытье. Всегда бесило, особенно бабское, это избитое «он меня не любит, как мне жить дальше» и прочая хуйня. Найти во мне жилетку было самой идиотской идеей, которую только можно придумать, но загвоздка была в том, что я… Это пиздец. Уффф, ладно… Я их выслушивал. Да, я выслушивал, не перебивал, слушал все их тупое нытье, об очередном долбоебе, который разбил ей, бедной, сердце, издевался над ней и прочая тягомотина. Самый сок заключался в том, что я не мог заставить себя попросить их заткнуться. Даже вежливо (насколько это было возможно в моем случае) попросить замолчать, чтобы я смог уже, мать его, поспать, потому что многочасовой секс как бы утомляет. Я вообще удивлялся, как после очередного родео у них хватало сил лежать и трепаться, трепаться… Иногда мне казалось, что я проснусь утром, а какая-нибудь из них будет лежать рядом и трепаться. Даже не заметит, что я вообще спал. Еще повернет голову в мою сторону и так наивно: «Спасибо, что выслушал, мне это так важно…» Но да, я выслушивал, часто засыпал еще до того, как они переходили к разделу «и вот тогда мы начали встречаться», но не затыкал. Иногда даже вслушивался, старался понять, о чем они там бормочут. Головой-то я понимал, что это очередное нытье об очередном мудаке, скоро пройдет, забудется. Но заставить себя не мог, что-то не позволяло прервать их в такие моменты. Я и так на самом дне, ниже уже некуда: так, зачем себе самому же еще в душу гадить, и отнимать у бедных девчонок последнюю радость? Кому они еще выскажутся, если не мне? Друг другу они уже ничего не рассказывают, я знаю, успели заебать: у всех свои проблемы. При клиентах они могут рот открывать только для того, чтобы отсосать, а чтобы говорить – только тогда, когда эти самые клиенты разрешат. Кому, если не мне? Такому же отбросу общества, как и они сами. От них меня отличало лишь то, что мне было плевать. Я прожигал свою жизнь и совершенно не жалел об этом, а они… Они жалели. Никогда не показывали этого на людях, даже друг при друге, а при мне, после очередного перепиха, будто выбирались наружу из всего дерьма, которым покрылись, и бубнили себе под нос, чтобы меня не тревожить. И как не странно, мне было их… жаль? Жаль, да, но не более. Вслушивался иногда в их слова и не понимал: как можно так привязаться к кому-то? Люди – это же дерьмо само по себе, прогнившее, ублюдочное, продажное. Все, исключений нет. Не может такого быть, нельзя настолько терять голову, каким же надо быть идиотом…       ― Тоже уходишь уже? – услышав тихий топот и разглядев во тьме помещения тонкую невысокую фигуру, спросил я.       Фигура, заслышав мой голос, замерла, потопталась с мгновение на месте и неспешно двинулась мне навстречу.       ― Да. Завтрашний день будет долгим, хочется выспаться, ― как-то наигранно вежливо ответила она, стараясь не глядеть мне в глаза.       ― Мм, ― я замялся, не зная, что ответить. Забавно, но она была первой девушкой, перед которой я время от времени не мог найти подходящих слов. ― Ну… Тогда, спокойной ночи?       «Твою мать, какой же я придурок…»       ― Спокойной ночи, ― рассеянно кивнув, бросила девушка и, развернувшись, уже собиралась удалиться, но вдруг остановилась и, обернувшись ко мне, немного стесняясь, спросила: ― Кстати… Я тут услышала, что ты ночью часто встаешь и бродишь по штабу. Не можешь уснуть?       Я на секунду замялся, не зная, что ответить на такой неожиданный вопрос, и, как это обычно бывает, ляпнул первое, что пришло в голову:       ― Ааа, хах… Да, просто привык засыпать под бормотание девчонок, а тут… Никто над ухом не гундосит, даже как-то непривычно тихо.       «Поздравляю, Дон Жуан, она вся твоя, вон, блять, течет Ниагарой».       Кэт заметно растерялась, даже не предполагая, что причина заключается в такой ерунде, и, явно разочаровавшись в ответе, сдержанно кивнула и менее дружелюбно бросила:       ― Да уж, и почему я не сомневалась, ― и, покачав головой, добавила: ― Нельзя так халатно относиться к жизни, Данте. Она не для того дается.       Осуждающе взглянув на меня, девушка развернулась и исчезла во мраке штаба, а через некоторое время я услышал звук захлопывающейся двери. С пол минуты постояв на месте, глядя во мрак, я направился в отведенную мне комнату, где расположился на сравнительно уютной (особенно по сравнению с моей старой) постели (да, мать ее, это была постель, а не столетние доски) и уставился в потолок, понимая, что снова не усну. Голову забили самые разные мысли, которые даже не собирались давать мне покоя и грозились совсем захламить мозг. А все это сраное незнакомое чувство, о котором мне талдычили девчонки. Вот уж не думал, что когда-нибудь буду лежать так, в штабе брата, и думать о каком-то чувстве к девушке из штаба брата. К девушке, которую знаю буквально пару дней, но в которой уже заметил то, что не замечал раньше ни в ком другом. Какие-то мелочи, обычные слова, взгляды – все в ней было другое, не такое, как в десятках девчонок, которых видел до нее. Будто она была… такой же, как я. Нет – будто она была мной. Мной, только в другом теле, на пару лет младше, но уже мудрее, опытнее и более… теплой, наверное. Она уже познала это чувство, только в другом виде. Это было видно по глазам, по всему ее поведению, по всем действиям. Она была мной, только уже… более побитой. Побитой не только жизнью, но и людьми. И все еще верящей в них, доверяющей им, все еще такой же теплой внутри, но уже ледяной снаружи. Иногда мне казалось, что, смотря на нее, я смотрелся в зеркало. Особенно в те моменты, когда она позволяла себе раскрываться и доверяла мне пару моментов из своего детства. Будто это было мое отражение, только более… чистое и наивное. Я под таким слоем говна, что хватит на сотню лет, а она пронесла свою душу через все дерьмо, что ей подкинула жизнь, и оставила ее чистой, будто только недавно родилась. Ведь если кого пустит – разорвет ее к чертям, потом не сможет оправиться. Странно, но я не хочу ей такой участи. Не хочу, чтобы она испытала такое. Она слишком чистая.       Раз уж мне всю душу засрали… Случиться такому с ней я не позволю.