тишина

шум моря успокаивает, позволяет целиком и полностью погрузиться в мысли, с головой нырнуть в раздумия, особенно, когда пляж пустует совсем, ни души. ранним утром выходного дня только псих поднимется с собственного нагретого места, дабы около моря прогуляться одному. ваня поднялся. не псих, вроде, всего лишь человек, любящий спокойствие и тишину. на песке прохладном плед клетчатый, на нем душа ванина – укулеле, стикерами различными обклеенная. вот наклейка с питера, снятая со стаканчика горячего кофе в осенний день пасмурный, рядом детский стикер, который племянница приклеила, когда в гости приезжала прошлым летом, а ниже франко-марка, что раньше на письме от бабушки наклеена была. у ног блокнот, вдоль и поперек аккордами исписанный и текстами песен, нервы в основном, изредка иностранные песни, а на последних страничках стрыкало - "фанк" и "гори" – любимые. солнце восходит красиво, глаза слепит до разноцветных пятен под веками, звёздочек, голову кружащих, и постепенно нагревает воздух, за ночь успевший остыть до пятнадцати градусов по цельсию. на щиколотке, виднеющейся из-под джинс широких, сердце, ручкой гелиевой нарисованное, в ухе заживающий прокол и серьга-септум с крестом маленьким на цепочке, на плечах накинута клетчатая рубашка, что не греет вовсе, но выглядит симпатично и эстетично. пинтерест прослезится. на телефоне открытый чат с сережей – тем самым недостающим кусочком сердца. парень проснулся только, но обещает, что соберётся за двадцать минут и примчит как можно скорее, лишь бы ваня не скучал, ваня это ценит, правда, очень. перед глазами текст "ярче и теплее"- нервы, в руках деревянная укулеле, пальцы, которыми ваня пытается правильно "А" и "Еm" сыграть – получается с трудом, на струнах, глаза в пол. на плечах родные теплые руки, что греют получше рубашки, что лишь выглядит красиво. сережа тоже выглядит красиво, смотрит сверху вниз, кудри на лицо спадают волнами спокойными, будто в море сейчас. от него пахнет полевыми цветами и апельсиновым соком, что в руках держит, наполовину выпитый. в глазах – безграничная любовь, у которой конца-края не видно, как у моря на горизонте, что шумит, волнами врезаясь в скалы, разбиваясь на тысячи мелких каплей, на тысячи больших мечт и желаний. желаний остаться в этом моменте навсегда, в родных руках, что пальцами длинными пряди волос пшеничных перебирают, что так правильно обвивают талию, что так правильно лежат на щеках, пока губы соприкасаются нежно, словно лепестки тех самых цветов, которыми сережа пахнет. на дисплее телефона семь утра, шестнадцать градусов и временные осадки. за спиной изредка люди проходят, с собаками гуляющие, и спортсмены. на коленях кудрявая макушка, руки непроизвольно сами тянутся к волосам приятным, от которых шампунем яблочным веет и сигаретным дымом, ваня думает, что сереже прядь передняя мешает, поэтому зеплетает ее в миниатюрное подобие косички, завязывая резинкой, что прежде ванины волосы держала в мальвинке, и закрепляет ее розовой заколкой, что-бы в глаза не лезла. кожа на лице парня мягкая, гладкая, словно младенца, глаза цвета шоколада черного, ваня шоколад горький не любит, ему больше по душе молочный или белый, но глаза серёжины - девятое чудо света, после его пальцев, они достойны всего в мире и даже ваниных поцелуев-бабочек на костяшках. над головой тучи серые на небе собираются, грозясь вот-вот полить дождём летним, не теплым совсем, заставляющим вздрогнуть и пожалеть, что вообще на улицу вышел. ваня серёжу встать заставляет, закидывая блокнот в сумку, вместе с покрывалом, укулеле в руке держит, второй за сережину ладонь хватается и тянет с пляжа на остановку автобусную. в маршрутке зайцем проезжают, хихикая при выходе из транспорта, у обоих налички, в сумме, на пару жвачек "love is" хватит, какой уж там проезд. в холодильнике пицца, что мама заказывала, с вчерашнего дня осталась. ваня чайник на плиту ставит, по полкам шарясь, пытаясь к чаю сладкое что-то найти. пряники кефирные – маму на работе угостили, она вряд ли обидится, если они парочку съедят. у сережи в кармане джинсовки пачка чапмана вишнёвого, с одной сигаретой последней, что они на двоих делят, стоя на балконе с настежь открытым окном. после сигареты губы сладкие и сереже нравится слизывать вишневый привкус с обветренных губ ваниных, что смотрит глазами, в которых любовь плещется, выливаясь за пределы радужки. -замерз?- сережа со спины обнимает, руками горячими под толстовку забирается и целует мягко в шею, вдыхая почти выветрившийся запах парфюма. -да, идём пить чай? сережа не в праве отказывать, он идёт за ваней на кухню покорно, не расцепляя ладоней и послушно за стол садится, когда ему горячую чашку вручают. у вани дома кроме чая черного с бергамотом лишь травяной, который оба не любят, называя лекарством гадостным. у вани дома тепло, даже когда на улице льёт, как из ведра. у вани дома сережа ночует часто очень и сегодня не исключение. из света в комнате лишь ночник детский на рабочем столе, экран ноутбука, на котором "дитя погоды" на паузу поставленно, и непотухший дисплей телефона, на котором сообщения от мамы, что задержится на работе. ничего страшного, когда она придет, они уже будут крепко спать, чуть ли не с головой укрывшись одеялом с машинками из ванинного детства. -спокойной ночи.- звучит голос сережин, разрывая тишину на мгновение, и ваня засыпает.