Камелии

      Юджи, живя в стране, где верят в фатализм и всякие предначертания, всей душой и сердцем ненавидит свою судьбу, которая после её относительно естественной смерти подвергнется романтизации чувств и любви обществом. Молодняком, ищущем собственную половинку, уж точно, как и пожилой консервативной массой, мечтающей об уходе гайдзина.       Крепкие тёмно-зелёные стебли с ярко-красными бутонами неизменно цветут и произрастают из слабеющего с каждым днём тела вот уже четвёртый месяц.       Она знает, что ей осталось совсем немного не только из-за камелий, но и затруднённого лепестками дыхания, которые она в состоянии лишь выхаркнуть с кровью и бронхами, покрытыми вязкой слизью слюны. По всем параметрам и поставленным диагнозам ей решительно не светит даже месяц жизни, что уж говорить о невозможных, несбыточных годах.       Стук в дверь прерывает Юджи от мыслей, как и приход гостя.       Девушка, кашлянув в кулак, хрипит:       − Давно не виделись, Вака, − и надеется, что в голосе её нет осуждения и тоски по былой совместной жизни. Ни к чему горевать о неизбежном и былом, к тому же, может, перед её мнимым безразличием он сможет отпустить подругу детства.       − Давно, − флегматично кивает парень, подпирая стенку. Сиреневые глаза цепким взглядом впиваются в лицо подруги, зрачки сужаются при виде крови на губах, но Имауши молчит, пропуская или игнорируя неприятную деталь. – Был занят со спортивным залом: ремонт занял куда больше времени, чем мы с Бенкеем изначально планировали.       Юджи посмеивается в кулак, тем самым оттирая успевшие засохнуть капли. С малым сожалением задумывается о том, что грусть по старому образу жизни всё же вырвалась. Если не посредством голоса, то сгорбленной в боли фигурой.       Стены больничной палаты угнетают.       Сейчас же ей хочется, как и раньше, позавтракать за одним столом блинчиками со сладким сиропом, которые так обожает Вакаса, запивая кружкой кофе с молоком, отмахиваясь от кривящего нос друга и хмуря рожицу из-за трёх кубиков сахара в напитке услащивающего всё на свете извращенца. Да-а, девушка не отказалась бы и от приторного десерта на утренний, дневной и вечерний приём пищи – пугающие вещи происходят в последние дни.       Страшной болезни подвержено её тело.       − Ты так и не скажешь из-за кого..? – слышит тихое Юджи. Она поднимает голову, переводя взгляд от заключённых в замок рук к фигуре у стены, и тянет губы в усталой улыбке.       − В этом нет смысла.       − Это бы помогло в твоём лечении.       − Но это действительно бесполезно, − «потому что мёртвых не воскресить». – Поверь мне: я знаю о чём говорю.       Парень понуро и как-то машинально, по её скромному мнению, кивает, не сдержав долгого вздоха. Чешет макушку, пальцами оттягивая длинные волосы. Раздумывает о чём-то, щёлкая большим и средним пальцами в такт, и роняет:       − Почему ты тогда не говорила насколько всё серьёзно? Ты узнала о болезни всяко раньше того дня, когда мы с Бенкеем конвоем отвели тебя на осмотр.       Раньше-то раньше, но толку от знания и осознания, когда не можешь отпустить? Юджи не сдерживает очередного смешка.       − Увы, но оставить его позади выше моих сил, − выходит даже без вязкой горечи. – Видимо, я всё ещё несмышлёный ребёнок, которому родитель должен подавать всё на свете – заревёт без этого.       Обварив мысли в минутной тишине, добавляет:       − Ничто не вечно, Вака, и я, как и всё в этом мире, лишь временна.       Увидев прошедшую в скрещённых руках дрожь, добивает, предварительно прикрыв глаза:       − Моё время уже подходит к концу. Может, попрощаемся?       Эгоистично клонит голову вбок, ведя себя как можно беззаботнее. Давит естественную улыбку, к которой Имауши привык за годы жизни под одной крышей. У неё одна цель: отвратить друга от себя. Чтобы этот дурень принял её смерть. Чтобы эта вымеренная по дням и часам смерть стала менее болезненной и менее ранящей по сравнению с внезапным уходом Шиничиро.       Юджи надеется, что её дурное поведение оттолкнёт дорогого сердцу человека.       И оно отталкивает – он уходит без каких-либо слов.       Юджи посмеивается с самой себя и, не замечая горячих слёз, выкашливает грязные алые лепестки. Глупо радуется терпкой крови на языке и от радости этой исцарапывает лицо отросшими ногтями. Под мгновенно алеющими бороздами тонкая кожа трещит и лопается, кровь толкается вперёд капля за каплей. Из ран робко выглядывают зелёные ростки, что вскоре расцветут в недолговечные камелии.       Судя по всему, последние четыре дня она проведёт в гордом, грустном одиночестве в компании с шумящими приборами и медперсоналом. Лишь бутоны камелии опадут, рассыпавшись на лепестки, с её кончиной, захоронив под собой и спрятав от цепкого взгляда сиреневых глаз.