hiatus

Я вижу себя. Меня много. Я разный, и моя социальная шизофрения прогрессирует. Каждая последующая копия все меньше похожа на оригинал. Зловещая долина пожирает самую новую: в ней суставы изношены, волосы падают клоками, а рот зашит. Он зашит, этот рот. А есть ему смысл быть открытым? Он не может вымолвить и одного внятного слова. С ним покончено, как и с частью моего рассудка, которая хранится в уродливом болванчике. Меня тошнит. Тошнит с тех пор, как я понял, что все они – не мое отражение, а настоящие копии. Я не целостен. Я раздроблен, раздавлен, расколот. Меня тошнит, и когда слёзы подступают к глазам, горло разрывает ком, под которым плещется рвота. Мои глаза плохо видят. Но я все ещё могу различить огоньки за матовым стеклом. Отчего-то их мне жаль не меньше, чем себя. Чувство, то, что помимо жгучей агонии и боли, переносит мое тело, подсказывает: они переживают то же самое. Но я знал, что не буду первым, кто решится на действие. В конце концов, я и мои огоньки играют со словами, а он – с делами. Мне всегда нравились его руки. Намного изящнее моих лап. Его тело. Сильное, тонкое, гибкое. Он способен на дело. Его острые глаза, соколиным взглядом ещё задолго до моего кротовьего взора нашедшие свои копии. Я нашёл его на берегу. Гладь едва волновалась, но была синей и темной. Похожие друг на друга тела, вздымающиеся у ее поверхности, плавали невдалеке: я мог разглядеть одинаковые черты, острые скулы, четкий контур губ. Их бесчисленное количество уходило за горизонт. Он не смотрел на мертвые копии. Те изящные руки, измазанные в красном, держали мое окаменевшее лицо, пальцы пачкали синюшные губы. Моя грудь была разодрана, рёбра беспорядочно смотрели в стороны. Мне горько. Огонёк за матовым стеклом потух, наш террариум становится не свободным, но пустым. И мне горько. Всей душой я чувствую скорбь. Эта глубокая печаль проникает сквозь клетки настоящего меня, словно злокачественная опухоль. Она образует в левой части груди черную воронку, заполненную вспышками воспоминаний, болью выжигающими сетчатку. Все вокруг темнеет, я вижу лишь его руки и взгляд точно в мои глаза. Он оказал мне услугу, разделался с одним мной сам, но почему мне не легче? Мои щёки стягивают солёные дорожки, я не могу ничего с ними поделать, да и не хочу. Если я обернусь, я ничего не увижу. Это не из-за тьмы, но я знаю, что никаких огоньков не будет. Они исчезли, мне не на что оглядываться, не на что опираться, не найти этот свет никогда таким, каким он был. Но я запомню его, это свет. Когда-то яркий, громкий. Я запомню его таким, когда изящные руки ещё не были в красном, а копии не маячили перед глазами. Свет был тёплым, родным, какого никогда, н и к о г д а, даже если он и соберётся однажды через линзу и станет одной точкой, не будет. Я запомню свет именно таким. Я запомню тебя именно таким. Твои руки, твой голос, твои глаза. Я думаю, такое я больше никогда не увижу; даже в линзе, привязанный к тебе силком верёвкой. Даже если нас придавит друг к другу сотнями, тысячами атмосфер, я думаю, я не увижу ничего подобного, я не узнаю и единой черты твоего лица. Наши атомы были близко, но, кажется, недостаточно, ведь наши заряды оказались одноименными – после отдачи, откинувшей меня далеко за радиус большого взрыва, я не знаю, в какой стороне тебя искать. Мне все ещё горько, мир вокруг потухает. Мне отчаянно хочется чувствовать твою руку в своей, но мои мысленные мольбы не слышно. Дыхание перехватывает, я слышу, как копии в моей голове замолкают, словно тьма способна убить их. Я слушаю тишину, пока мое зрение окончательно предаёт меня. Я смотрю наверх. Не помню, с каких пор, но, кажется, смотрел вечно. Мой разум чист, благоговейное неведение для меня – счастье. Я не помню прошлое, не знаю настоящее. Мое тело в порядке. Я смотрю наверх, потому что нигде, кроме неба, не видно ни черта. Я вижу холодные звезды.