Èsope

Эзоп видел в нём призрака. Бледная, будто высветленная свинцовыми белилами кожа. Точёный силуэт, устрашающе-изящной тенью падающий в дверном проёме. Шёлковые волосы, бархатной змеёй струящиеся меж лопаток. И голос. Да, наверное, больше всего Эзопа привлекал в нём именно голос. — Je suis tellement fatigué*, — с аристократичным драматизмом тянул он, крутя в пальцах бокал с каким-то чертовски дорогим вином (Эзоп в алкоголе не разбирается, но он точно не выглядит как человек, позволяющий себе пить что попало). Бордовые капли блестели на губах, кровью пачкая белоснежную кожу. Эта краснота, казалось, даже в совершенно голубых глазах отражалась. Эзоп на это лишь морщился. Бордовый ассоциируется у него с не самыми приятными вещами. Он всегда чурался алкоголя и терпеть не мог кровь. Избегал богатых и с опаской относился ко всякому живому существу, с которым сталкивался. Считал едва ли не всё, чем занимались люди, испорченным и грязным. Проблемой, которую могла решить лишь смерть. Глаза зажмуриваются. Но ему почему-то можно всё. Джозефу, несуществующему в реальном мире Джозефу Дезольнье, его персональному призраку, можно было всё. И это настораживало. Эзоп слышал в хриплом, мёртвом смехе настоящее безумие. Эзоп знал, что они похожи. Наверное, поэтому он его не отталкивал. Принимал. Понимал. Но было ли это взаимно? Тик-так. Тик-так. Тиканье старинных часов у стены бьёт по мозгам. — Я никогда не видел тебя без маски, mon cher ami*, — задумчиво тянет Джозеф, постукивая ногтем по стеклу бокала. — Ты совсем её не снимаешь? Меня просто съедает любопытство. Чёрт бы побрал эту чарующую манеру речи. Акцент-акцент-акцент, ласкающий слух. Эзоп с неприкрытым раздражением стягивает маску с лица. Пронзительный взгляд не отпускает из цепкой хватки чужие голубые глаза, конвенциально красивое лицо кривится в не особо искренней улыбке. Джозеф хрипло посмеивается. Эзоп закрывает глаза. — Знаешь, ты просто создан для фотографии. Ты красив, невероятно красив. Я так хотел бы тебя запечатлеть, — новый глоток вина. Новая капля крови на выбеленной рубашке. — Magnifique*. Бледные пальцы впиваются в подлокотники. В чём подвох? Где угроза? Прознал о его планах? Не может быть. Или... Эзоп продолжал следить. Карандаш буквально плывёт по бумаге, выкручивая линию за линией. Рисуя штрих за штрихом. Контур носа, волны собранных в хвост волос, крупный бант, складки на пальто. Уставший взгляд. Изгибы стройной фигуры. Проклятые пятна вина на губах и воротнике. Следы крови, с особым старанием закрашиваемые до звука рвущейся бумаги, чернильными пятнами пачкающие рисунок. В душе вскипает злость, едва тонкий грифель начинает крошиться под сильным нажимом. На придирчивую оценку результата отводится от силы минуты две. Не то. Недостойно. Недостаточно. Лист судорожным комком летит в камин и рассыпается пеплом в языках огня. Эзоп неотрывно следит за тем, как догорает выведенное на бумаге лицо с неискренней улыбкой. Сколькими такими набросками накормил он уже ненасытное пламя? Совершенство висит над головой дамокловым мечом и не позволяет даже к себе прикоснуться. Неужели он не способен? Или это призраки не поддаются правилам живого мира? Как довести до идеала того, кто сам по себе идеален? Осознание этого выводило Эзопа из себя. Он везде чувствовал на себе его взгляд. И не понимал, кто в этой игре хищник, а кто — загнанная в угол жертва. Тварь он дрожащая, в конце концов, или же право имеет? — Cher Ésope*... Его колени подкосились, когда собственное имя из этих уст меткой стрелой впилось в затылок. Судорожные мысли метались из стороны в сторону, бились загнанными канарейками о черепную коробку и просто не оставляли выбора. Догадался. Он обо всём догадался. Заставить себя повернуться в его сторону и сбросить с губ небрежную приветственную усмешку сродни сизифову труду. Как он мог себя выдать... Джозеф смотрит на него с жестокой улыбкой. Лёд в глазах холодит кровь в жилах, и Эзоп, с десяток лет назад напрочь забывший о том, что такое эмоции, почти дрожит. От ненависти ли, злости, разочарования, страха, сожаления — сам не может понять. Воздух одним ударом напрочь выбило из лёгких, и неестественно прямая спина выдаёт его с потрохами. Кажется, он даже не моргает. Может, ещё не поздно? Джозеф льёт вино прямо на рубашку. Пропитывает себя кровью, жадно следит за тем, как багрянец впитывается в ткань и улыбается. Устало. Так, как он улыбается всегда. Так, как он улыбается впервые. Безумство чужого взгляда пленит его собственный. Голубой цвет заполняет мертвенно-серый. Ухмылка. — Тебе нравится? Эзопу хочется сорвать с него и эту рубашку, и лоскут кожи прямо с мясом, чтобы кровавое вино никогда больше не коснулось этого идеального тела. Однако он кивает (проклинает себя за это). — Что-то в этом есть. Джозеф его ответом остаётся недоволен. Он медленно встаёт с кресла, нервно постукивает ногой по полу и не глядя идёт к камере, спрятанной под таким же, чёрт возьми, багряным бархатом. — Не откажешь ли ты мне в совместной фотографии, друг мой? — в этом голосе слышна лишь сухость и нервозность. Безумная нервозность. — Помнится, я говорил уже, что хотел бы запечатлеть на плёнке твоё лицо. Но картина будет неполной, если ты будешь на ней один. Заставлять не собираюсь, я всего лишь предлагаю тебе свою компанию. Эзоп уже знает, что сейчас будет. Всегда знал. У него в этой ситуации банально нет выбора. — Как вам будет угодно, мистер Дезольнье. Джозеф смеётся. — Какой официоз! Прошу тебя, Эзоп, просто Джозеф. Не думаю, что человека, с которым ты так долго пытался сблизиться и которому в итоге имел смелость подсыпать в вино яд, стоит называть по фамилии. Он знает, куда давить. У Эзопа ни единый мускул на лице не дёргается, пусть и всё внутри словно ушатом ледяной воды окатило. Бежать некуда. Смешанную с вином кантареллу уже не выцедить. Пытаться оправдаться банально нет времени. Прямо в лицо смотрит объектив фотоаппарата. Джозеф Дезольнье и правда призрак. Залез к нему в голову, прочитал все мысли, словно открытую книгу, и построил собственный план, опережающий чужой на целую дюжину шагов. Всё предугадал, всё предусмотрел, вышел из ситуации победителем, пусть и ради этой победы пришлось продать свою неприкаянную душу. Чувства сделали Эзопа слабым. Связываться с тем, кто так же далёк от мира живых, как и он сам, изначально было провальной затеей. И он этого не понял. Не разглядел желания убить в стеклянно-мёртвых глазах, утонув в собственном извращённом восхищении. Жажде идеала. Совершенства. Промокшая насквозь в вине ткань касается его плеч, а длинные пальцы с силой сжимают подбородок, направляя лицо в камеру. Хриплое дыхание над ухом лишь подтверждает, что никакое право он не имеет. Тварь дрожащая. Ничтожество. — Я обязательно познакомлю тебя с братом. Sois poli avec lui*. Ледяные губы касаются виска, и Эзоп закрывает глаза ровно за секунду до щелчка затвора. Поздно уже о чём-то жалеть.