Консорсус

— Он пыжился минут двадцать, кряхтел как будто вот-вот помрёт, а мне смеяться хотелось, потому что он был похож на грустного слюнявого сенбернара. Я вообще человек не сердобольный и не жалостливый, ты знаешь, но даже мне стало в тот момент страшно за его сердце. Аж капилляры в глазах полопались. Прикинь, вот отъедет он сверху, а там туша такая, я ж вместе с ним окочурюсь. И вот так бы меня настигла славная и героическая смерть, в попытке заставить кончить ходячий лысеющий кошелек. Мечта всей жизни, не иначе, — смех прокатился по на мгновение затихшему залу. Утончённый юноша в дорогом и, казалось бы, слишком узком костюме от Диор сидел за барной стойкой. Он незатейливо покачивал ногой, на которой болталась дорогая туфля, и постоянно поправлял свои сногсшибательные белокурые пряди. Он то и дело убирал их за ухо, слишком звонко смеялся и опрокидывал уже четвертый или пятый шот подряд. «Koy-jo» — одно из самых пафосных, элитных и дорогих заведений на весь северный Сеул. Диваны обшиты дорогим бархатом, официанты и бармены — в идеально белых, а под светом неоновых ламп — светящихся и наглаженных рубашках, небольшая сцена в самом углу. В самом центре серебристый раритетный микрофон, у которого молодая девушка в потрясающе утончённом платье мелодично растягивает лучшие джазовые композиции мира. Свет приглушён, и только лишь барная стойка озарена светом. Если у тебя слишком толстый кошелек, который почти разрывается по швам от количества наличных, и это единственное, чем ты способен впечатлить, то куда ещё тебе вести «дорогого» партнёра? Человека, который согласен на шампанское не дешевле бокала «Моёt»? Нет, как говорится, любой каприз за ваши деньги, по требованию он может зайти с тобой и за бургерами в Макдональдс ночью, но в виде исключения. В общем, если вы один из таких «гостей», ваш путь непременно лежит в «Koy» — место, где каждый может испытать оргазм. А от еды и напитков ли, от идеального обслуживания или чего-то менее платонического, зависит уже от вас. — Так и чем всё закончилось? — молодой человек сидел напротив, неспешно раскуривая на треть истлевшую сигарету. Он не глядя стряхивал пепел в один из только что допитых бокалов с виски и улыбался, слушая третью за вечер историю. Белая просторная рубашка, расстёгнутая наполовину, которая обнажала его подтянутую и чуть влажную грудь, что блестела в свете барных лампочек, подкатанные рукава, дорогие часы на запястье левой руки и десятки замысловатых рисунков по всей правой от кончиков пальцев. Три серёжки из чистого серебра и четвертая с мелким, но явно дорогим драгоценным камнем в одном ухе, и длинная позолоченная в другом. Его кожа выглядела настолько идеально, что издали лицо могло показаться восковой маской, но только естественная розовизна губ и глубина тёмных, как ночное небо, глаз выдавали человека. Честно говоря, около семи девушек со всех концов ресторана периодически кидали на него взгляды, отвлекаясь от своих собеседников. Кто-то неловко, а кто-то вполне вызывающе улыбался, стрелял глазами и пытался заполучить свою долю внимания. — Он кончил. — Я тебя не об этом спрашивал, — парень рассмеялся во весь голос, закидывая голову, медленно выдыхая и делая ещё одну затяжку, дотягивая сигарету уже до фильтра. — Ну а чего ты ожидал услышать? Я сижу тут и бухаю с тобой, так что закончилось всё, как видишь, благополучно. В карете в палату он не уехал, заплатить мне успел, остальное меня как-то, знаете ли, не ебет, — блондин выпил ещё один шот и вызывающе подтёр пальцами уголки губ. — Ну, бля, я рассчитывал на куда более интересную историю. — Я тоже рассчитывал, что буду блистать в главном сеульском издании со своими статьями и репортажами, а не продавать задницу всяким толстосумам, но… Хуй мне, и это буквально. А вот, что реально интересно, так это какого чёрта ты оказался в этом болоте? — Ой, нет в этом ничего занимательного. Закажи лучше ещё себе шотов, два виски со льдом и стакан минералки, — парень отмахнулся, всё ещё посмеиваясь над собеседником, покрутил в бокале остатки виски и одним движением залил в глотку. — Гук-а, твою мать, мы с тобой уже сколько лет знакомы? — Достаточно для того, чтобы это начало становиться проблемой. — Завали, — юноша громко фыркнул и рассмеялся, толкая собеседника кулаком в плечо. Он сделал жест бармену, обводя пальцами стойку, намекая повторить их заказ и вернулся к разговору. — Давай, колись! Или стесняешься? — Тебе не кажется, что, учитывая обстоятельства, стеснение — это вообще не про нас? — парень свёл брови к переносице и развел руками, как бы спрашивая «ты нормальный?». — Ну так тогда не выкручивай мне яйца и рассказывай. — Как же повезет твоей жене и детям, или мужу, я хуй знает. — Моя половинка будет на меня молиться, как на Анат, а ребёнка я в здравом уме никогда не заведу. Ты представляешь, что это за ад? Это же придётся слушать, как этот мелки… — Так, тебе рассказать или ты сейчас опять начнёшь свою анти-зародышевую пропаганду? — Чонгук привстал, пододвигая с центра барной стойки к себе два бокала и галантно доставая рюмки с мини-коктейлями из подставки, выставил их перед своим другом. — Трави, мой хороший, — они притворно чокнулись, закидывая в себя алкоголь, и блондин внимательно уставился в лицо напротив. — Мне тогда чего-то двадцать два что ли было, чтобы я помнил ещё, я подрабатывал коммерческой моделью. Хотел, как и все в юношестве, стать айдолом, но авария, повреждённая спина, колено, запрет на всякие танцы и бла-бла. Но с лицом всё было хорошо, поэтому меня взяли в агентство. Пару раз даже ходил по подиуму высокой моды от нашумевших модных домов, но быстро понял, что это вообще не моё, да и конкуренция там какая-то совсем конченная. Одной девке как-то даже в корсаж вставили спицу так, что во время проходки, она пробила ей лёгкое. Визгу было на подиуме. Моё агентство, где я на тот момент работал, начало ставить ультиматумы и дико поднимать процент, так, что моделям, по итогу, доставались какие-то крохи. Я как раз хотел оттуда уходить, собирался, пока есть накопления, пойти в школу режиссуры, и занять совсем другую нишу. Иронично, да? Но вышло так, что меня попросили съехать из съемной квартиры и все деньги ушли на залог и аренду за первый месяц. Я решил отложить это дело до лучших времен, как мне прилетело предложение от другого достаточно элитного, но малоизвестного агентства. Не раздумывая, я сразу же ушёл к ним. Через полгода активной работы там понял, что просто не вывожу, мне банально не хватает денег. Те деньги, что платили за съёмки, я просаживал буквально за пару дней и приходилось перебиваться, питаться едой из забегаловки под домом, курить дешевые сигареты, чтобы тупо платить хотя бы за крышу над головой. Однажды я даже собирал по дому мелочь, чтобы просто отнести шмотки в прачечную. И от одного из коллег я узнал, что в нашем замечательном агентстве, есть дополнительная опция, они называли это «сверхурочными», а себя «селебрити», потому что их портфолио выносилось на главном сайте в отдельную категорию с аналогичным названием. Ну, в общем, за нормальный такой «бонус» они предлагали сопровождение. Эскорт простыми словами. Сначала я сразу отказался, а потом настал достаточно сложный жизненный период, жрать было почти нечего, с режиссурой как-то не срослось, и мне пришлось согласиться. Вот так, как ты вместо журналиста стал дорогой путаной, так я вместо режиссёра — жиголо. — Элитным жиголо, на минуточку! — Твоя правда. Достаточно часто первое время, это и правда был простой эскорт. Ужин в ресторане, какое-то светское мероприятие, один раз прикидывался парнем какой-то богатенькой и избалованной суки, которая хвасталась мной как новым мустангом, что ей подарил папаша. Однажды даже отыгрывал роль молодого любовника на встрече выпускниц кому за пятьдесят. Было достаточно забавно и забашляли тогда очень хорошо. Потом стали появляться клиенты… — Клиенты у шлюх. — А мы с тобой, Чимин, извини, — удивлённо приподнял брови, словно насмехаясь, — кто? — А, да, чего-то я забылся на минутку, — он закатил глаза, покачал головой, перехватил ещё одну рюмку со стойки и махнул свободной рукой, — продолжай. — А потом стали появляться клиенты, которые хотели большего, и соответственно суммы за это предлагали с дополнительными нулями. Я был парень свободный, лёгкий на подъем и достаточно беспринципный, да и так вышло, что женщины все были достаточно приличные и состоятельные. Знаешь, такие чисто, как Виктория Бекхэм, которую забыли на солнце на несколько суток. Да и мужчины тоже… Ну, в общем, как-то так, пройдя весь этот долгий путь, и оказался тут, пьющим с тобой. — Ну, весьма прозаично. Ты был прав, ничего занимательного, — Чимин как-то даже разочарованно фыркнул. Он был из тех людей, которые как говорится «с небольшой ебанцой». Любил слушать какие-нибудь страсти, сплетни и всякую неприкрытую жесть, да и сам нередко попадал в водоворот этой жести. Парень подкурил и выпил уже восьмой по счёту шот за вечер, перекинул ногу на ногу и, словно озарённый какой-то гениальной мыслью, снова уставился на Чонгука. — Слушай, помнится, давеча ты обещал мне рассказать про одного очень интересного клиента. — Когда это? — Чон пораскинул мозгами, когда это он мог обещать такую глупость, но о чём он говорит, точнее, о ком, понял сразу. — Господи, какой сейчас год-то? По-моему, это было прошлым летом, когда мы выпивали тут с Джиён, а ты зашёл пропустить стаканчик. Помнишь? — Парень напротив лишь поморщился, смутно что-то такое припоминая. — Ну я тогда ещё рассказывал про девятнадцатилетнего пацана, который вызвал меня, дабы попробовать с парнем, а в итоге запаниковал, бросил в меня деньгами и сбежал. Ты сказал, что у тебя тоже был похожий очень интересный клиент, и «когда-нибудь потом, когда придёт время» ты расскажешь. Время пришло, молви. — Ха-ха, нет, увольте, это очень долгая история и я ещё недостаточно выпил, чтобы таким делиться. — То есть, слушать тут о подробностях моей сексуальной жизни — нормально, а рассказать мне что-нибудь западло, да? Вот ты урод, — Пак наигранно надулся, делая вид, что смертельно обиделся, и отвернулся, разглядывая сегодняшних гостей заведения, уже думая, за какой столик податься за халявной выпивкой. Парень он был весьма небедный и самодостаточный, но не прочь был угоститься коктейлем-другим от неравнодушной мадам. А может и мужчины, тут как пойдёт. — Какой же ты бесстыдный манипулятор, тебе бы в политику, а не в проститутки, — усмехнулся Чон, сдаваясь. Каким-то магическим образом, но Чимину всегда удавалось заставить его потакать своим хотелкам. Да и в целом, он был человек достаточно мягкий и податливый. Уговаривать долго не приходилось. Ну в пределах разумного, конечно. И только с ним. Когда требовалось, он умел быть жестким и даже весьма пугающим, что вводило в ступор тех, кто всегда видел только одну его сторону «непрошибаемого оптимиста». — Ты готов к долгому рассказу? — Я никуда не тороплюсь, да и сейчас только, — Чимин бросил взгляд на дорогие наручные часы, — шесть вечера. — Да, а ты уже почти в соплю, — едко подколол Чонгук. — Ты мне не мамаша, так что давай-ка это, оставь свои осуждающие взгляды для поехавших у клиники абортов. И, к слову, чтобы я был в соплю, тебе придётся заказать литр «Белуги». — Готов слушать и не пиздеть хотя бы час? — коротко выдохнул парень, крутя между пальцами желтый «Camel», не решаясь наконец-то подкурить. Один бокал дорогого «Mcallan'a» уже подошёл к концу, и он уверено перешёл ко второму, закидывая туда пару кубиков льда. — Без проблем. Тем более, вон там уже несут ещё мои шотики и брускетты с вялеными томатами. — Я расскажу тебе, но только потому, что ты мой близкий друг уже достаточно много лет, и потому что хоть с кем-то когда-то я должен этим поделиться. Никому до тебя я этого не рассказывал и вряд ли соглашусь сделать это снова. Клиент и правда был очень интересный, и очень особенный. С тех пор прошло уже почти три года, но помню это настолько детально, словно всё происходило пару дней назад. Жизнь шла своим чередом, постоянно пропадал на съемках, большинство были коммерческие для всяких там журналов, брендов косметики или одежды, часть была любительская и просто шла в моё портфолио. Иногда я позволял себе пару съемок у фотографов, которые мне самому нравились, для души, так сказать, куда-нибудь в инстаграм. Регулярно тусил с друзьями в свободное время по барам, ходили на концерты, весной и летом гоняли к океану или куда-нибудь к Фудзияме, полазить по горам — всё, как у обычных людей. Обременён я ничем не был. Раз в пару-тройку недель, когда понимал, что совсем не вывожу, брал «сверхурочные». О моей «подработке» никто из знакомых и друзей не знал. Я не стеснялся того, чем занимаюсь, но и не считал нужным об этом говорить. Да и, как я упоминал, чаще всего это было просто сопровождение, без дальнейших «опций». Меня тогда всё устраивало и не грузило. Я вообще особо не задумывался. Я, как и до этого, планировал, что поработаю годик-другой, скоплю немного денег и уйду туда, где мне и правда, наверное, хотелось бы быть. Тогда я только вернулся после поездки с другом на Чеджу, мы прогуляли там всё, что могли, ни о чём не думая. Пришёл в агентство, и наш менеджер, как принято называть в наших кругах «мамаша», сказала, что появился клиент, который, пока я был в отпуске, отказывается ото всех и хочет пригласить именно меня. Ничего удивительного в этом особо не было, потому что порой попадались люди, которые подыскивали определённый типаж, да или просто кто-то больше приглянулся. Что именно это за работа, мне не сказали, так как в агентстве сами информацией не располагали. Сказали лишь, что заплатить обещали хорошо. Мне дали указания, где и во сколько я должен быть. Хорошо помню, там было написано «Понедельник. Мёндон. 20:00. Ресторан «Консорсус». Вас встретят». В назначенный день я, как всегда, привёл себя в порядок. Проспался накануне, чтобы не выглядеть опухшим, уложил волосы назад, натянул лучшую чёрную рубашку от Ланвен, цепочку, кольца, брюки, пальто, ботинки, ну в общем, по всем канонам светского мероприятия, чтобы выглядеть, как какой-нибудь сраный чеболь. Впервые за пару лет даже надел часы, которые терпеть не могу носить. Прыгнул в такси и к назначенному времени уже стоял на пороге обозначенного заведения. Меня там и правда встретили. Это оказался ресторан при небольшом, но достаточно популярном отеле. Он не отличался верхом шика, позолоченными кранами в душевой и всякими изысками, которые любят представлять обыватели, думая о пятизвёздочном отеле класса люкс. Ничего невероятного, но почему-то бронь всегда стояла на месяцы, а то и полугодия вперёд. Не успел швейцар открыть мне дверь, как светловолосый улыбчивый парень, чуть ниже меня ростом, с приятной внешностью, тут же появился на пороге, протягивая мне ладонь. — Добро пожаловать, пойдёмте со мной, — он мельком улыбнулся, окидывая меня дружелюбным взглядом и повёл в глубь здания. На первом этаже, в самом конце длинного коридора, располагалась дверь в ресторан. На удивление, он оказался полностью пустой. Я думал, что иду на какую-то вечеринку или деловое мероприятие, но вместо людей в костюмах меня встретила полная тишина и чуть приглушённый свет. Парень, проводивший меня, лишь кивнул, приглашая ладонью располагаться и удалился так же внезапно, как и появился. Я огляделся несколько раз по сторонам, пока не заметил, что только в самом конце зала за тонким стеклом, ведущим на веранду, выходящую во внутренний двор, за маленьким столиком сидел молодой человек. Я привык, что обычно это были взрослые женщины, ну как минимум где-то за тридцать, а тут передо мной сидел юноша, по виду на пару лет младше. Не знаю почему, но даже издали с первого взгляда, он показался мне невероятно притягательным. В нём не было чего-то сверхъестественного, какой-то неземной красоты, но, остановившись в двух шагах от входа на веранду, я не мог перестать его разглядывать. Он сидел полубоком, уставившись в окно, разглядывая капли от начинающегося дождя, которые играли в догонялки на стекле, и перебирал пальцами левой руки ножку бокала, покручивая его. Слишком гладкая, мальчишеская кожа, аккуратный небольшой нос, поджатые губы, напряженная длинная шея, выглядывающая из-под рубашки, вьющиеся тёмные волосы, спадающие на лоб. Он повернулся лишь тогда, когда я оказался в одном шаге от стола. Усталые глаза цвета тёмной бирюзы, их скучающий вид — всё, что меня встретило. Он окинул меня взглядом сверху вниз, задерживаясь на пару секунд на лице, а затем на руках, в которых я всё ещё, как идиот, держал пальто. Он протяжно выдохнул, сглотнул и снова отвернулся, не проронив ни единого слова. Что-то странное, но в тот момент я почувствовал, как холодный пот бежит по спине, от того, как он на меня посмотрел. Словно пренебрежение или разочарование, впервые за несколько лет мне стало неловко. Будто я пришёл на своё первое в жизни собеседование, где во мне совершенно не заинтересованы. Повесив пальто, сбросив с лица секундное напряжение и по обыкновению натянув на себя лёгкую улыбку, я сел напротив. Не успел даже раскрыть рта, как рядом появился официант. Я даже не понял, как он подошёл. Казалось, весь персонал в этом месте прятался. И, возможно, от него. Заглянув на пару минут в меню, заказал тарелку домашних сыров и бутылку Сарже де Грюо-Лароз, на что мой собеседник лишь насмешливо фыркнул себе под нос. Я видел, как секундно желваки заиграли на его скулах. На столе не было никаких блюд или закусок, он пил мартини с водкой, закусывая лишь парой оливок, что перекатывались по бокалу на шпажке, когда он подносил бокал к губам. Не выдерживая гнетущей тишины, которая разбавлялась лишь завывающим ветром и каплями по стеклянной крыше, я решил заговорить, совершенно не понимая, что должен сказать. Раньше я никогда не терялся в такие моменты, находить общий язык с людьми разного характера и положения всегда было одним из моих главных достоинств. А с ним я ощущал себя, будто стою полностью голый и в дурацкой шляпе-курице в центре Ханнама в разгар туристического сезона. Скажи я хоть слово, и буду выглядеть точно так же полным придурком. Что-то невиданное, чтобы я, спокойно посылающий в далёкое увлекательное путешествие по членам людей, способных купить целиком и полностью землю под моим домом и мою душу, давился воздухом перед юношей, который, кажется, только вчера окончил школу. — Очень атмосферное заведение. Не думал, что в таких местах может быть настолько тихо. Это завораживает. Я Чон Чонгук, думаю, вам это уже известно, но правила этикета не позволяют не представиться. Приятно познакомиться, а вы… — я замолчал, наивно ожидая хоть какого-то ответа. Но всё, что меня ждало — это звенящая тишина. Он лишь облизнулся и скривил губы, продолжая смотреть в окно. Я не мог не подметить то, как на свету от коктейля блестели его припухлые розовые губы. Эта отрешённость начала подогревать во мне неподдельный интерес. Никто не подвергал меня столь гнетущему игнорированию. Я ощутил себя, словно вовлечённым в какую-то странную игру. Он в ней крупье, я поставил всё состояние на зеро, а рулетка только-только начала раскручиваться.

Sound: Cigarettes After Sex - Nothing's Gonna Hurt You Baby

Следующие мои попытки заговорить так же не увенчались успехом, и всё, что мне оставалось, прикусив язык, разглядывать его загадочный профиль. Я успел подметить несколько крохотных родинок: на щеке, у брови, на кончике носа, серьги лишь в одном ухе, линию скул, которую видно лишь под определённым углом освещения, падающего от окна и лампы в другом конце веранды, слегка подрагивающие пальцы, словно они леденели, и это не странно, потому что через пару минут, после того, как официант налил мне для пробы в бокал вино, он подхватил с маленького блюдца, заменяющего пепельницу, на одну треть истлевшую сигарету, и подкурил. Знаю не понаслышке, что у курящих людей всегда леденеют конечности из-за нарушения кровообращения, что позволило мне подметить, что курит он часто. Либо не часто, но достаточно давно. Одним глотком допив свой коктейль, он сделал глубокую затяжку и второй раз за вечер развернулся ко мне, скидывая пепел в только что опустевший бокал. Он приоткрыл рот, позволяя клубам дыма медленно выплывать и ласкать его лицо, падая на плечи и растворяясь где-то далеко за спиной. И, чёрт, это выглядело достаточно сексуально. Он смотрел мне прямо в глаза, перехватывая сигарету большим и средним пальцем, делая ещё одну затяжку и выпуская дым на сей раз через нос. Что-то в нём, не знаю, заставило всё внутри меня всколыхнуться. Он вытащил из бокала шпажку с оливками и затушил в него окурок. — Могу я тоже закурить? — вырвалось как-то само, когда я ощутил, что, может, хотя бы это сможет чуть снять образовавшееся напряжение. Мой собеседник лишь лениво махнул рукой, подпирая ладонью подбородок и отводя глаза. Следующие полчаса прошли в полной тишине. Я пил вино, ловя на себе иногда изучающие взгляды. Мне показалось, что пару раз он даже порывался что-то сказать, но тут же прикрывал глаза, потирая пальцами подбородок и протяжно выдыхая. Без подсказки ему принесли ещё коктейль, который он осушил за несколько минут, а затем ещё один. Я никак не мог понять, что я тут делаю и к чему всё это ведет. Принял решение, что просто допью своё вино и буду плыть по течению, куда бы меня ни завёл этот вечер. Но ощущал себя достаточно натянуто и неловко. Иногда мы встречались взглядами, он смотрел на меня без прикрытого стеснения, а мне хотелось отвести взгляд, потому что чувствовал, будто начинаю врастать в кресло. Но при этом, я хотел на него смотреть, хотел прочитать то, что плескалось в глубокой зелени его немного хмельных и помутневших глаз. Ещё через полчаса он сделал жест пальцами, подзывая к себе официанта, который появился из ниоткуда, он обвёл указательным стол и посмотрел сквозь меня на настенные часы. Через две минуты ему принесли счёт, в который он сунул несколько купюр, допил остатки последнего мартини и резко встал из-за стола. Я порывался встать за ним, но его взгляд не выглядел зазывающе. Юноша просто положил на стол стопку денег, даже, кажется, больше, чем следовало, постоял полминуты, прошептав себе под нос невесомое «боже», которое я различил лишь по губам, и покинул веранду. Единственный вопрос, который занимал в тот день мои мысли: «это что такое, мать твою, блядь, было?» и ответить на этот вопрос я не мог. Но не мог не отметить то, что оказался чертовски заинтригован и взволнован. Я невольно проводил его взглядом, наконец-то увидев его в полный рост. Высокий, подтянутый, статный и изящный, элегантно одетый. Узкие брюки, подчёркивающие ноги, делающие их визуально ещё длиннее, цветастая шёлковая летящая рубашка, скрывающая силуэт его талии, но придающая ему грациозности, закатанные рукава, мягкая походка и воздушные смолянистые кудри. Я смотрел ему вслед до тех пор, пока он не покинул отель, накинув на плечи кремовое пальто и большой вязанный шарф. Когда входная дверь в отель захлопнулась, я словно пришёл в себя, выходя из какого-то магического транса, прогоняя в голове последние несколько часов своей жизни. Я никогда не оказывался в такой ситуации, когда меня выбивало из реальной жизни. В какой-то момент мне почему-то показалось даже, что я сделаю всё, о чём он меня попросит, лишь бы он заговорил. Одним из самого интригующего для меня оказалось узнать, какой у него голос. Я даже, что странно, не мог себе его представить. Тонкий мальчишеский? Басистый от курения? Жёсткий и подчиняющий или мягкий и обволакивающий? Гнусавый или музыкально-мелодичный? Это было дико интересно. Ещё минут двадцать я сидел там, уткнувшись взглядом в пустоту, и допивал вино, раскуривая сигарету одну за одной. Я даже не замечал, что подкуриваю следующую, даже не успев толком затушить предыдущую. Мне надо было просто выдохнуть. Когда до меня дошло, что во всём ресторане я остался совершенно один, мне стало как-то неловко. Со времён студенческой подработки официантом я знал, как персонал не любит сидеть на работе из-за одного сраного гостя, и, допив одним глотком содержимое бокала, я быстро засобирался домой. И лишь на самом выходе меня снова поймал тот молодой человек, что и провожал до столика. — Прошу прощения, соннсеним Чон, — он окликнул меня, когда швейцар уже схватился за ручку, чтобы открыть дверь, — меня просили передать вам это, — он протянул мне аккуратно сложенный пополам лист бумаги. «Пятница. 21:00. Здесь». А снизу уже другим почерком, чуть более неаккуратным был дописан номер. Я недоумевающе поднял глаза. — Меня зовут Чон Хосок. Внизу указан мой номер телефона. Буду признателен, если вы предупредите меня, если у вас изменятся планы. Хорошего вечера, — и, улыбнувшись, он исчез. Мне показалось, что в этом месте все люди вокруг какие-то призраки, по щелчку пальцев исчезали в никуда, и появлялись, стоило только об этом подумать. Будто я попал в отель «Стэнли» из Кубриковского «Сияния» и медленно схожу с ума, как Джек Николсон. Только я встретил там не бармена или вожделенную красотку, а обворожительного парня. Даже как-то немного жутко. — Не смотрел я твоё блядское «Сияние». Ну и? Ты пошёл туда снова, в пятницу? — Чимин во все глаза рассматривал Чонгука, дёргая того за рукав рубашки, выпрашивая продолжение. Он по-настоящему оказался вовлечён в рассказ. — Так, мужчина… — Всё, всё, молчу. Продолжай. Два последующих дня я думал о том, что это всё какой-то бред, и я не хочу оказаться втянутым в непонятные игры какого-то богатенького ребёнка, чьи мотивы мне совершенно непонятны. Но иронично, дело было в том, что, хотел я того или нет, втянутым я оказался в тот момент, когда согласился поехать на первую встречу с ним. Потому что ко дню назначенной встречи я начал ловить себя на том, что я какого-то хрена этого жду. Во второй раз встреча прошла точно так же, только на этот раз он пил джин, даже не запивая его тоником, что стоял рядом в отдельном бокале. Я молча ужинал, иногда от странного волнения позволяя себе вставлять неуместные ремарки по поводу сервиса, блюд, погоды за окном, на что он лишь одаривал меня взглядом, который я не мог прочесть. Столик был тот же, атмосфера всё такая же. И так повторялось почти месяц. Два раза в неделю, в основном в понедельник и пятницу, мы встречались в этом ресторане, почти в полной тишине. Я наблюдал за тем, как он пытается напиться, а он смотрел, как я ужинаю и курю. Будто вынужденная семейная встреча, где вы уже давно и жёстко все переругались, но традицию встречаться на семейный ужин всё ещё какого-то чёрта соблюдаете, хотя вам не о чем даже говорить. Отличие было только в том, что мне с ним говорить хотелось, прямо до трясучки. Должен признаться, что на пятую или шестую встречу я начал понимать, что он кажется мне чертовски привлекательным, начал засматриваться на то, как он перебирает пальцами бокал или крутит неподожжённую сигарету между пальцев. Я сидел с ним за одним столом, но он был каким-то невероятно недосягаемым. И в один из таких дней у меня было чертовски паршивое настроение. Был конец февраля, самая унылая пора, которая всегда вгоняла в непонятную депрессию, я приехал на встречу уже немного подпитый. В ресторане заказал ещё триста чистого виски, даже не закусывая. Понял, что не могу уже этого выдерживать и просто смиренно сидеть, пить и есть, словно в гордом одиночестве. — Знаете, мы регулярно встречаемся с вами уже больше месяца. Я вижусь с вами чаще, чем со своей семьей или друзьями, но до сих пор вы даже не удосужились назвать мне своё имя. Или я настолько вам неприятен, чтобы хоть раз со мной заговорить? — в тот момент мне почему-то стало мерзко. От всей этой ситуации, от неприятных мыслей, что несколько дней словно муравьи роились в моей голове, от того, что я унижаюсь, будто выпрашивая его внимания, которого мне внезапно перестало хватать. Мне начало становиться недостаточно просто немого ужина. И он повернулся ко мне всем телом, упираясь локтями в стол и потирая лицо, словно с тяжестью осознавая, что «время пришло». Он облизнулся, уголок губ чуть нервно дёрнулся, но это даже походило на истерическую полуулыбку. Его лицо почти никогда не выражало других эмоций кроме напряжения или скуки, а тут на нём отразился целый спектр в ярких красках. Я тут же задохнулся, ощущая как на грудь словно давит. — Тэхён. Ким Тэхён, — его голос… Он оказался совсем не таким, каким я пытался нарисовать его в своей голове. Приглушённый, низкий, тягучий, как домашний согревшийся мёд, ужасно приятный и тёплый, резонирующий с тем холодным лицом, которое он показывал весь этот месяц. Тогда я подумал, что таким голосом должны читать книги о чём-то важном и сокровенном: тихо, медленно и вдумчиво, заставляя каждую строчку потом ещё часами отзываться где-то на задворках сознания, вырывать тебя из сна глубокой ночью, чтобы слышать, как этот голос зовёт тебя. — Мистер Ким, я… — понял, что весь мой запал тут же растворился, всё, чего я хотел – чтобы он говорил. В моей голове поселилась навязчивая мечта, фантазия, желание, называй как хочешь, чтобы он произнёс моё имя. Просто позвал меня. Не знаю, что это было за чувство, это казалось весьма странным. — Просто Тэхён. Мистер Ким — мой папаша, — он не спускал с меня глаз, продолжая наблюдать за тем, как я видимо потерялся. Миллион и более вопросов, что крутились в моей голове, просто исчезли по щелчку пальцев. Я сидел и чуть ли не мямлил, пытаясь выдавить хоть что-то. — Почему здесь никогда нет людей? Это весьма популярное место с кучей постояльцев, но сколько бы раз я ни приходил, не видел никого. И почему всегда ем только я, а вы не заказываете даже закуски? Я чувствую себя от этого неуютно. Вы так много пьете, но даже не напиваетесь, — и поток хлынул сам собой, я даже не осознавал, что говорю, говорю, говорю, не способный заткнуться. И из десятка вопросов он ответил только на первый. — Потому что я так хочу. Когда тут никого нет, спокойнее. Я терпеть не могу компанию людей, шум и осуждающие взгляды, — он, наконец-то, отвёл глаза в сторону, подхватывая сигарету и крутя между пальцев зажигалку, будто не решаясь подкурить. Он говорил медленно, делая длинные паузы между предложениями, словно обдумывая, какой частью правды он на самом деле готов поделиться, на самом ли деле он хочет это говорить. — Ха, вы говорите, что ненавидите общество людей, — я самодовольно усмехнулся, чувствуя, что становлюсь смелее. Почему я трепещу перед каким-то юношей? Моя натура или алкоголь начали брать верх, — но при этом предпочитаете два раза в неделю несколько часов пить в моей компании. Вам не кажется, что это звучит противоречиво? И кто и за что должен вас осуждать? Незнакомым людям, как правило, нет дела до того, кто сидит за соседним столом. Или вы думаете, что кто-то, кто даже не заслуживает вашего внимания, будет косо на вас смотреть из-за того, что вы только и делаете, что одиноко заливаетесь джином или водкой? И я не особо понимаю, почему я и что я здесь делаю? За месяц вы так и не дали понять, зачем приглашаете меня, какие у вас намерения на мой счёт, — я выпалил это всё так быстро, что даже не успел осознать, что за раз требую большого количества ответов. Но, честно говоря, я уже где-то на подсознании понимал, что всё это уйдёт в пустоту и объясняться он передо мной, как провинившийся ребёнок перед родителями, не будет. — Ты ещё берёшь заказы в агентстве? — он всё ещё, но как-то немного нервно, перебирал пальцами зажигалку, смотря на меня боковым зрением. — Почему вас это волнует? Я не об… — Не встречайся с другими, — он на мгновение прикрыл глаза, голос звучал немного грубо, как приказ, но больше походящий на молящую просьбу. В тот момент я удивился и возмутился, я не цепной пёс, чтобы мной командовали. И только я было раскрыл рот, чтобы об этом напомнить, как он добавил, — я могу платить тебе в два раза больше, только… Не встречайся с другими. Хочу, чтобы ты виделся только со мной. — С какой стати я должен это делать? — мне казалось, что в тот момент я перестал контролировать ситуацию и самого себя. Не в моих интересах было что-то предъявлять и выяснять с ним отношения. Да и какие отношения, если мы друг другу даже незнакомые люди? Мы всего лишь ужинали за одним столом, не более. Я получал за это деньги, а он… А чёрт его знает, что получал он. — Ну ты же делаешь разные вещи за деньги, — и его лицо вмиг переменилось, желваки заиграли на скулах, ноздри чуть раздулись, показалось, что одна только мысль об этом злила его. Раздражало присутствие рядом такого «второсортного» человека, как я. — Да что вы обо мне знаете? — я подскочил, как ужаленный. Злиться или переходить определённую грань вообще никогда не было в моём характере, но я закипал, сам не понимая почему. Наверное, мне хотелось увидеть его эмоции, чтобы он отреагировал. Стул за моей спиной с грохотом упал, а я ринулся вперёд, перегибаясь через стол, роняя на белоснежную скатерть бокал с его коктейлем, и замер в сантиметре от его лица, смотря в глаза. Он тяжело сглотнул, сильно сжимая в кулаке зажигалку, аж до белеющих костяшек, но не отодвинулся, а лишь так же смотрел на меня. Что-то в его глазах было другое. В такой непосредственной близости я мог рассмотреть весь причудливый узор его радужки, крохотную родинку прямо в глазу, и то, как резко сужаются, а затем медленно увеличиваются зрачки. По ноздрям ударил приятный запах. Он не душился сильно, поэтому через стол я не мог уловить аромат его духов, но был уверен, что это будет что-то охрененно дорогое, типа Тома Форда. Но так близко, когда, мне кажется, я даже мог различить, как бьётся жила на его шее, я услышал этот запах. Чуть терпкий, вперемешку с табаком и джином, имеющим фруктовые нотки, он не был похож ни на одни духи, которые я когда-либо знал, а знаю я много, так как чего только не рекламировал и на каких только презентациях ни был. — Не ставьте себя выше меня только потому, что можете позволить себе разбрасываться деньгами. Терпеть не могу людей, которые считают, что весь мир будет подстраиваться под них, если потрясти пачкой наличных. Вы ни хрена не знаете о моей жизни, с чем мне приходится сталкиваться и как крутиться, чтобы просто заработать себе на нормальный ужин. Да, для вас я, может быть, человек низшего сорта, не достойный, чтобы разговаривать со мной на равных, но то, что я не родился с серебряной ложкой в заднице, не делает вас лучше меня. Лучше я буду выгребать последние пару вон, чтобы купить себе пачку сигарет, чем сидеть на мешках с деньгами и быть таким чёрствым, надменным и высокомерным, смотрящим на других свысока, как вы. Что странно, пока я распалялся, на его лице не дрогнул ни один мускул, он словно наоборот только стал мягче. Лишь облизывая губы и сглатывая, он изучал моё лицо, скользя от глаз по скулам к подбородку, а потом, как ни в чём не бывало, словно я не огрызался на него только что, свободной рукой убрал прядь волос с моего лба. Я дёрнулся. — Ты невозможно красивый, — всё, что он сказал, совершенно не обращая внимания на то, что я только что наговорил. И у меня где-то прострелило: то ли в затылке, то ли в лёгких, то ли в желудке, я скользнул глазами к его губам и понял, что чертовски хочу его поцеловать. Хочу скинуть всё со стола, перелезть через него и поцеловать. Меня никогда раньше не одолевали такие порывы, и я испугался. Не скажу, что я был целомудренным, но непрошенные и слишком яркие картинки за секунду заполонили рассудок. Как опрокидываю его на этот стол, срываю пуговицы на рубашке, касаюсь пальцами этой бронзово-медовой кожи, и он шепчет… Шепчет моё имя. Чёрт.

Sound: Cigarettes After Sex — Kiss It Off Me

Стоило всем этим мыслям мной завладеть, как я тут же дёрнулся назад, пытаясь отдышаться, и не подавать вида, что, кажется, начал заводиться. Периферийным зрением заметил, что к нам уже спешил официант с салфеткой, чтобы убрать стол или выяснить, что случилось. Я поднял стул, но сесть на него обратно и продолжить делать вид, что ничего не происходит, у меня духу не хватило. Перехватил пальто с вешалки и, кинув виноватое «извините», просто ушёл. И только выйдя на свежий воздух заметил, что у меня трясутся руки, а сердце заходится где-то в гортани. Что со мной не так? На кой чёрт вообще было всё это говорить и лезть к нему? Но вышло как вышло. В тот вечер, прогуливаясь до дома пешком, наблюдая за тем, как медленно кружится в танце последний в этом году снег, я думал, что эта наша встреча была последней. Думал, что это к лучшему. Секундно проскользнула мысль о том, на что я вообще могу рассчитывать? Он молод, богат, хорош собой, наверняка достаточно умён, а у меня за душой ни хрена нет. Я торгую собой в свободное время, наивно мечтая, что в один день завяжу со всем этим и смогу стать кем-то. Живу в маленькой студии, в которой мне едва хватает места, питаюсь в паршивой лапшичной у дома. У меня ни хрена нет, кроме лица, и я, скорее всего, для него просто не больше, чем временное забавное развлечение. Не хватало ещё начать что-то чувствовать и на что-то надеяться. Он платит мне за компанию, всё, ничего больше, и ничего это не значит. Я ощущал себя жалким и грязным. Никогда до этого, ни один такой человек, встречавшийся мне на пути, в открытую вытирающий об меня ноги, не заставлял меня чувствовать себя таким ничтожным. Словно я персонаж романа Достоевского – Соня Мармеладова, живущий в комнате, похожей на сарай, с видом на канаву, обслуживающий по десятку нелицеприятных клиентов за пару десятков тысяч вон каждый день. Отвратительно. На следующий день я взял на работе несколько отгулов за свой счёт, оправдав это тем, что буду заниматься поиском новой квартиры, перехватил пару фильмов в стареньком прокате у дома, накупил пива, соджу и просто заперся дома, планируя отоспаться и отдохнуть от всего и всех. Я чувствовал, что нахожусь на взводе, меня начинает всё раздражать, и это не сулит ничего хорошего, особенно для работы, где необходимо постоянно общаться с фотографами, заказчиками, гримёрами и так далее. Просто передохнуть, забить и вернуться к привычной жизни. Но едва ли всё так просто. В пятницу, когда у нас была «запланирована» очередная такая встреча, я просто никуда не пошёл, да и оповещать о том, что я не приду, я не стал. Позанимался делами: посмотрел какое-то дебильное шоу по телеку, наконец-то разобрался со счетами, выкинув добрую половину всех бумаг, навёл порядок в доме, чего не делал несколько недель, развесил шмотки в шкафу, в общем, получил прилив продуктивности и не скучал. Ближе к вечеру меня уже начинало клонить в сон. Не знаю, сколько я успел проспать, на город уже вовсю опустилась ночь, как внезапно где-то на столе зазвонил телефон. Вяло нащупав его, развернул и увидел незнакомый номер. По моему опыту, звонок во втором часу ночи, с незнакомого номера, когда тебе уже не восемнадцать лет и бухие друзья не будят тебя криками «урод, ты чё не приехал бухать, а ну давай сюда», не сулит никаких хороших новостей. Тем более, что такой я однажды получал. Чуть дрожащими пальцами я принял вызов и поднёс телефон к уху, привставая и включая лампочку у кровати. — Ты не пришёл, — желудок резко свело, начало казаться, что кровать из-под меня уходит и я проваливаюсь вниз на все пять пролётов моего дома. Вот чего я ожидал в самую последнюю очередь. Мне казалось, что мне скорее Чарльз Мэнсон с того света позвонит, чтобы предложить присоединиться к «семье», чем он. — Мистер Ким? — Я же просил. Так называли моего отца, — я сразу понял, что он пьян и достаточно сильно. Сколько бы он ни пил при мне, никогда не выглядел даже подпитым, несмотря на то, что однажды он вылакал подчистую пол-литра итальянской граппы, но в тот момент… Его голос звучал так, словно он был в полный хлам, что меня порядком поразило. Вряд ли же он сидел там весь вечер в одиночестве пока не напьётся из-за того, что я не пришёл? — Да, простите, Тэхён. Зачем вы звоните? — я пытался продрать глаза и понять снится мне или правда этот сюр происходит наяву. — Ты спал? Ото сна твой голос звучит сейчас так низко и хрипло. Это весьма сексуально, — на заднем фоне послушался звук шипения тухнущей сигареты и эхом от стен отразился скрип прогибающейся мебели. Он сел или лёг. — Вы перебрали, не думаю, что звонок мне — это именно то, чего вы сейчас хотите, — я даже не знал, что хочу ему сказать и хочу ли вообще? Он застал меня врасплох. — Я… Хочу тебя увидеть, — он выдохнул это так прямо и честно, что мне даже нечего было возразить. Он привык видеть меня каждую неделю, это, наверное, не было странным? — Извините, сейчас глубокая ночь, и мне завтра на работу. Если вы так хотите, я, как обычно, приду на встречу в понедельник, — я встал, распахнул целиком окно, несмотря на то, что с улицы чертовски веяло холодом. Мне нужно было перекурить перед сном. Я всегда так делаю, если просыпаюсь среди ночи. Успокаивает. — Включи камеру, — и снова. Я не смог понять, что это было — просьба ли, приказ ли. Но что-то в моей голове не позволило резко отказать ему. Ты знаешь, я никогда не был мягким и слабохарактерным человеком, который не умеет говорить «нет», и уговорить меня кому-либо, кроме тебя, достаточно проблематично, но в нём было что-то, что заставляло мою волю трещать по швам. По ней как будто били кувалдой, находя каждый раз самую слабую точку опоры и всё с хрустом осыпалось. Я легко шёл у него на поводу. — Я в неприглядном виде, не думаю, что вам… — Не имеет значения. Включи. Сейчас. — Он будто сгорал от нетерпения. Если бы я не знал его, это бы походило на то, как друзья уговаривают меня поехать с ними на вечеринку. Несколько молчаливых минут я просто пялился на крыши соседних домов, пытаясь принять решение. Всё, что я слышал, – его глубокое дыхание и ожидание. Мне почему-то представлялось, что он лежит на огромной кровати, в одежде, держа одной ладонью телефон, а другой зарывшись в волосы, прикрыв глаза, и ждёт. Не знаю, мне стало интересно. Вся эта странная игра в его казино, где рулетка всё еще крутится, а я жду выигрыша или провала, только продолжалась. Потерев глаза, пытаясь чуть пригладить волосы, я вернулся на кровать, включая камеру, смотря на своё слегка заплывшее выражение лица. Давно уже привык крутиться на камеру и показывать своё лицо, но тут чувствовал себя как-то стыдливо, не зная куда смотреть, куда деть свои руки, постоянно поправляя волосы, потирая губы. Несколько минут он просто молчал. — Таким ты выглядишь намного лучше. Как настоящий человек, — мне показалось, что я слышал нотки улыбки в его голосе. Было такое чувство, что сейчас, по ту сторону экрана, со мной говорит совершенно другой человек, не тот холодный надменный Ким Тэхён, который секундным взглядом заставлял заткнуться. — Хочу видеть твоё тело, — этот его чарующий приглушённый голос, который за месяц стал для меня загадкой, звучащий из динамика в полумраке моей квартиры, просящий о столь интимном, заставил трепетать. Тепло начало разливаться по телу, а лицо вспыхнуло. Настроение всей обстановки начало захватывать, ощущал, что начинаю возбуждаться, лишь от осознания того, что он, скорее всего, с жадностью смотрит в экран. На меня. На одного меня. Я отодвинул камеру чуть дальше, немного наклоняя, скрывая своё покрасневшее лицо. Потом… Мне захотелось его подразнить, захотелось его реакции, знать, о чём он думает в эту минуту. И отбросив всё, на несколько минут забыв о том, с кем я разговариваю, начал совсем другую игру, в которую, мне казалось, я умею хорошо играть. И закончилось всё тем, что… — Подробности! Слышал? Я требую подробности, — Чимин резко взбрыкнул, пытаясь накинуться на Чонгука с кулаками, наигранно угрожая ему расправой, если всё так и закончится, и не последует более развёрнутый рассказ. — Ну нет, знаешь, это смущает. — То есть, час назад ты базарил, что «смущение» это не про нас, а сейчас начал зажиматься? Давай так, рассказываешь – и следующая выпивка за мой счёт, — парень уже подозвал бармена, ожидая согласия. Он знал, что это сработает. — Ну раз так, мне двести «Glenfiddich’а» 1937 года, — Чон дёрнул бровями, понимая о чём идёт речь. — Бля, это почти стоимость всего нашего счёта, — Чимин вытаращил глаза, гоняя в голове мысль, стоит ли оно того, или он сможет обойтись. — Выбор за тобой, дорогой, — Гук развёл руками, отворачиваясь к стойке, делая незаинтересованный вид и прикладываясь к бокалу. — Ай, чёрт с тобой. Что такое деньги? Просто цветастая бумага. Бармен, слышал, чего он запросил? Неси, — он махнул рукой, доставая из кармана пиджака кредитную карту и с важным видом стуча ей по барной стойке. В общем, в тот момент я в одно мгновение растерял всё смущение, опёрся спиной в стену, чуть выгибаясь, ведя свободной ладонью по шее, вытягивая её, спускаясь к груди, проводя по животу и ниже, немного одёргивая нижнее бельё и приподнимая бёдра, так, чтобы выделились косые мышцы и тазовые кости, подтягивая руку к лицу, касаясь пальцами губ, и снова проделывая все те же манипуляции ещё раз. Провёл ладонью по себе, особо не скрывая, что и сам возбуждаюсь от всех этих невинных игр. Тогда, в ту минуту, наконец-то, вёл и устанавливал правила только я. Всё это время была лишь немая тишина, я слышал только своё стучащее сердце и кровь в ушах. В какой-то момент сжал себя через ткань и вздрогнул, в тот же момент услышав на той стороне рваный вздох. Это было чертовски, просто невероятно горячо. Мне захотелось шагнуть дальше, но я понимал, что, возможно, это будет слегка неуместно. Следующие несколько минут прошли точно так же, пока внезапно на весь экран не развернулось изображение. Возможно, он нажал на камеру случайно, но это не было важно. Я видел в кадре лишь небольшой уголок его губ с притягательной родинкой на ней, которую иногда разглядывал, сидя за столом в ресторане, вытянутую шею и оголившееся плечо, с которого сползла тонкая атласная рубашка цвета лазури, и всё. Но то, как был приоткрыт его рот, подрагивали губы и двигалось плечо, мне стало многое понятно. Я зажмурился, понимая, что это чересчур, это сводит меня с ума. Отстранённый, немного резкий, грубый и недосягаемый для меня человек, который смотрел на меня не то с презрением, не то с брезгливым безразличием, подрагивал по ту сторону маленького экрана телефона. Я только сжал себя сильнее, забывая о том, что «устраивал представление», не в силах оторваться от экрана. — Ох, блять, Чонгуки, — он резко выдохнул моё имя так, как я даже не мечтал услышать, и закусил губу, а я в тот момент задохнулся, понимая, что меня обдаёт кипятком, руки не слушаются и голова мутнеет. Понял, что хочу видеть это, хочу оказаться в той комнате рядом с ним и заставить его перестать быть таким молчаливым и сдержанным. Захотел узнать, умеет ли он стонать, потому что кроме вздоха и имени из него ничего не вылетело. Он уронил телефон и всё, что я смог видеть, это белый высокий потолок его квартиры. Он всё ещё продолжал молчать, а я не знал, что должен делать. Уснул ли он? Или? — Пожалуйста, не нужно меня ненавидеть, — вдруг раздалось, как будто прямо рядом с ухом, совсем тихо, но я мог различить слова, — я совсем не такой, как ты думаешь, — и с этими словами он отключился, оставляя меня одного в полной прострации. Я чувствовал, как давит в груди, и одновременно под резинкой нижнего белья. Это был первый раз с подростковых времен, когда я кончил меньше, чем за пару минут, представляя только лишь подрагивающий уголок губ другого парня. Со мной начало что-то происходить, и я не понимал что. Но дело было в том, что после того дня всё осталось точно так же. Мы встречались ещё несколько раз, всё там же, из раза в раз проводя одинаковые вечера, лишь за малым исключением — он стал односложно отвечать на какие-то мои вопросы. И его взгляд… Он стал по-другому на меня смотреть. Не могу объяснить, но я ощущал. Он словно заново изучал меня. Я совершенно не мог его понять. Но больше всего я не мог понять сам себя, и это жутко бесило. Не понимал, почему прихожу сюда каждый грёбанный раз, почему хочу этого, хотя знаю, что пятница будет такая же, как понедельник, а понедельник, как пятница. Но эта огромная пропасть между нами будоражила, подогревала невероятный интерес до закипания крови в жилах, подталкивая попробовать её сократить и увидеть, что будет. Я думал о нём. Я слышал ночами его голос с моим именем. Мне казалось, что я что-то начинаю чувствовать к призрачному человеку, которого я даже не знаю. Это как просто смотреть на красивую картинку в интернете, на совершенно неживой образ. Я не знал о нём ровным счётом ничего, но полтора месяца не могли не оставить отпечаток. Я переносил все встречи, откладывал дела, отказывал друзьям, и даже не поехал с приятелем на фестиваль, на который мы традиционно гоняли уже вот восемь лет подряд. И всё из-за него. Деньги перестали быть для меня стимулом, хотя, конечно, это несомненно был шикарный бонус, но мной завладел интерес и… Как это сказать? Желание. Но проблема в том, что всё это начинало угнетать: я весьма нетерпеливый человек и не мог довольствоваться возможностью только лишь смотреть на него. Я вижусь с ним чаще, чем с кем-либо, но я словно просто теряю время. В один из таких вечеров, подъезжая к ресторану, я клятвенно пообещал себе, что, если сегодня я не смогу хоть немного преодолеть ту огромную пропасть между нами — просто уйду. Смирюсь, забью, успокоюсь и оставлю это позади, как странный период моей жизни. Как одного «очень интересного клиента» и не более. Но жизнь часто любит поиграть именно в тот момент, когда ты уже принял решение. Рулетка всё ещё крутится, ещё даже не начиная замедляться. Когда я зашёл в здание, то первое, что услышал — музыку, доносящуюся из другого конца коридора и несколько голосов, смех, звон бокалов и посуды. Не мог поверить своим глазам, когда из ресторана вышли две напомаженные с головы до пят девушки, а за ними молодой человек, обнимающий их обеих за плечи и утаскивающий обратно в заведение. Везде горел свет, который слепил своей яркостью. Отдалённо играла какая-то отвратительная попсовая музыка, персонал шнырял из одной двери в другую, запахи еды чертовски били по ноздрям. Первое, о чём я подумал: «Я перепутал дни? Я пришёл не в то время? Он не пришёл? Он пригласил людей? Что вообще, блять, происходит?». Меня почему-то чертовски взбесила секундная мысль о том, что, пройдя в ресторан, я смогу увидеть его болтающим с людьми, смеющимся, обычным человеком. И не успел я развернуться к выходу и полезть в карман за телефоном, как передо мной появился Хосок. — Добрый вечер, Чонгук-щи! Рад тебя снова видеть. Прошу, пожалуйста, за мной, — он тут же развернулся и повёл меня к лифтам. К слову, несмотря на то, что мы перекидывались лишь парой фраз, я чувствовал к этому парню какую-то дружескую симпатию. Мы быстро перешли на ты, я интересовался, как у него дела и всегда жал руку при встрече и на прощание. Через пару минут мы оказались на тринадцатом этаже, я даже начал спрашивать, что происходит, но ответом меня не удосужили. Хосок всунул мне в руку ключ-карту и указал на единственную дверь на этаже, прощаясь и желая хорошего вечера. Минуты три я просто стоял и смотрел на небольшую деревянную дверь с номером «237». Иронично, не находишь? Может, как и в Кубриковском фильме, я открою дверь, а там будет обнажённый Тэхён? Главное, чтобы потом с ножом не накинулся. А, блядь, я забыл, что «Сияние» ты не смотрел. Чёрт с ним. В общем, я не знал, чего мне там ожидать. Почему именно номер? Это означало, что он… Ты сам прекрасно знаешь, что обычно значит, когда «клиент» приглашает тебя в номер в отеле. Сотни дурацких и интересных мыслей сразу заполонили голову, смущая меня и заставляя напрягаться. Я несколько раз глубоко выдохнул, встряхнулся и на одном дыхании приложил карту к двери, дёргая её на себя. Меня встретил привычный полумрак. Всё, что освещало комнату — небольшая настольная лампа в противоположном углу комнаты. И свет от города, пробивающийся через огромные панорамные окна. Ослепительный, разноцветный и невероятно завораживающий. Номер находился на тринадцатом этаже и, казалось, весь огромный Сеул был прямо под ногами. Перед моими глазами открылась достаточно привычная, но потрясающе красивая картина. В самом конце комнаты, у этих гигантских и идеально прозрачных, словно их и нет вовсе, окон, за маленьким обеденным столом сидел он. Бутылка вина, один полный и один пустой бокал, пепельница, и ничего больше. Я кинул пальто и пиджак на вешалку у входа, снял обувь и прошел к нему, присаживаясь за стол. Он тут же налил в бокал красное креплёное и молча пододвинул его ко мне. — Почему мы здесь? — любопытство не давало мне покоя. Я зарился по сторонам, разглядывая номер и пытаясь перебрать в уме кучу сценариев, которые могли привести нас сюда. — Внизу, как ты сам видел, светское мероприятие. Они заплатили чуть больше, — не отводя глаз от стекла, он криво усмехнулся, подхватывая бокал и поднося его к губам. В два больших глотка Тэхён осушил две трети и посмотрел на меня. Каждый раз первый зрительный контакт заставлял все внутренности переворачиваться. Дыхание перехватывало. Это походило на первую в жизни поездку на американских горках: тебя отпускает только через несколько минут после того, как ты ступил на землю. Я смотрел на него не отрываясь, а он лишь облизнулся и снова отвёл взгляд. Откинувшись на кресло, он подпёр ладонью подбородок, крутя во второй руке вино в бокале. Я видел, как его зрачки бегали по всему, что происходит за окном, как он зависал на несколько минут на чём-то, а затем снова взгляд начинал прыгать. Он погружался туда словно в увлекательный утопический роман, полностью поглощённый событиями и персонажами. — Я заметил, что вы всегда выбираете столик около окна и почти не отводите от него взгляд, — после минутного молчания я сдался. Мне было чертовски интересно, что способно так долго удерживать его заинтересованный взгляд. Взгляд, которым мне самому хотелось обладать. Я не рассчитывал на какой-либо ответ, спрашивая это скорее для того, чтобы просто спросить, ожидая от него чопорного «мне так нравится» или вовсе простого пожимания плечами. На удивление, поймал себя на том, что, оказывается, привык. Играть в одни ворота, быть незамеченным, оставаться простой декорацией, пустой безжизненной фигурой. Это всегда выглядело, как диалог с собственным отражением. Но я, словно непонятливый ребёнок, который уже изрядно утомил своих родителей, продолжал задавать эти вопросы, кидая их в пустоту. Но знаешь, как говорится, если долго всматриваться во тьму, однажды она начнёт всматриваться в тебя. И в тот самый момент, когда эта темнота протянула ко мне свою руку, я был совершенно не готов. Спустя несколько томительных минут он внезапно разорвал тишину, заставляя меня врасти в стул от ошеломления. — Знаешь, мне всегда нравилось наблюдать за жизнью за стеклом. Все что-то делают, куда-то спешат в своем маленьком ограниченном мирке, решают проблемы, чтобы просто прожить ещё один день. Все вокруг похожи на рыбок в аквариуме. Они плавают из стороны в сторону, ища, чем заполнить свое свободное время. Такие маленькие и далекие. Вроде протяни руку, и ты можешь их коснуться, но тебе никогда не попасть в их мир, даже если очень сильно захотеть. Всё, что тебе остаётся, это только наблюдать, изучать их, любоваться. Ты можешь говорить с ними, но никто из них тебя не поймёт, ты представляешь лишь угрозу, потому что способен нарушить их привычный строй жизни, вмешаться в него и всё разрушить. И ты видишь, как вся эта жизнь там течёт совершенно независимо от тебя. Через стекло даже пресловутая телебашня и Намсан кажутся лишь миниатюрным декором, что в скором времени порастёт тиной, — он поднял глаза к небу и задержался на медленно текущих облаках, а я не мог сконцентрироваться, проваливаясь в бездну вместе с его сладким баритоном. Он говорил это мучительно медленно и вдумчиво, словно искусный оратор, способный зачаровать толпу. Помедлив несколько минут, будто обдумывая, говорить следующие слова или не стоит, Тэхён продолжил. — Но я стал осознавать, что в аквариуме нахожусь только я один, а не все они. И мне не дано попасть в мир по ту сторону этого толстого стекла, потому что я, как и рыба, выброшенная на сушу во время шторма, просто задохнусь там. И всё, что мне остаётся, метаться в своих четырех стенах аквариума, который забыли на верхней полке стеллажа, и ждать, когда всё просто закончится. И в тот момент какая-то часть этого плотного занавеса стала сдвигаться. Я начал медленно осознавать, каким он видит этот мир. Он смотрит на него словно на совсем чужой, недоступный ему. И все эти люди и явления за окном представляют для него огромный интерес, потому что он не может или не хочет быть его частью. — Иногда я смотрю на людей и пытаюсь представить их жизнь. Кто-то едет через весь город к любимому человеку, которого недавно встретил, или к семье, с которой прожил уже десять лет. Кто-то стремится вернуться в пустую квартиру, чтобы просто отдохнуть от вечной суеты. У кого-то, может, сегодня родился сын, а кто-то спешит к своему псу. Где-то в окнах гаснет свет, потому что кто-то ложится спать или собирается заняться любовью, а в соседнем он, наоборот, разгорается, потому что студент садится чертить план нового театра. Где-то сейчас человек получает свой первый поцелуй, а кто-то плачет от разбитого сердца. Кто-то отсчитывает минуты до конца рабочего дня, а кто-то умирает со скуки. Один пишет музыку, которой через месяцы будут заслушиваться миллионы, а другой ждёт в аэропорту задерживающийся рейс. О чём они думают в данный момент? И всё это кажется мне… Интересным. Наблюдая за жизнью вокруг, я могу свободно отпустить свои мысли и представить, что я тоже часть всего этого.

Sound: Cigarettes After Sex - Crush

Я слушал и не мог насытиться. Это был первый раз, когда он сказал больше одного предложения. Когда он приоткрыл мне часть себя настоящего, живого. И все эти слова казались настолько интимными и важными. Чем-то, что по-настоящему имеет вес. А я, в свою очередь, первый раз не мог найти слов. Просто не знал, что бы я мог такого сказать, чтобы поддержать этот небольшой монолог. И должен ли? Имею ли право врываться в его мироощущение со своими советами и трактовками его слов. Тэхён пожал плечами, кидая на меня мимолётный взгляд, чтобы понять или оценить мою реакцию на его слова, а затем встал, демонстрируя потерянный интерес к дальнейшему диалогу, отходя к холодильнику около большой постели, что стояла посередине номера, и достал из неё ещё одну бутылку. Красное вино принято хранить в шкафу, лишь в лёгкой прохладе, чтобы оно дозревало: держать его, а особенно дорогое, в холодильнике, пример дурного вкуса, но ему было плевать. Я подметил это ещё на второй неделе знакомства, когда ему подавали ведро со льдом. Лёгким движением руки, он вытащил пробку, поднёс горлышко к носу, вдыхая его аромат, и убедившись, что оно ему нравится, вернулся за стол. Всё снова вернулось на круги своя, возвращая меня в реальность. Мы пили в полной тишине. В моей голове ненавязчиво играла какая-то музыка, с которой я попрощался, выйдя из такси. Синее облачное небо превращалось в чистое и угольное, прожектор на главной башне лениво начинал свое ежедневное дежурство, количество машин уменьшалось с каждой минутой. Я сидел, утопая в кресле, и гонял пустые мысли. Вино начинало давать по голове. Комната становилась меньше, а воздух из нее постепенно исчезал. Жар разливался под кожей, давя на грудь и плечи. И кажется, чувствовал это не я один. Тэхён тяжело и протяжно выдохнул, обхватывая ладонью прохладную бутылку, а затем прикладывая к собственному лбу. Он провел пальцами по шее, немного оттягивая на плечах прилипающую рубашку из шёлка. Скользнул пальцами ниже по вороту и расстегнул несколько пуговиц, оголяя чуть влажную от пота грудь. Он распахнул её, позволяя выглядывать из-под ткани ключицам. Наклонил голову, вытягивая длинную шею, разминая её, прикрывая глаза и выдыхая тихое «ох». Такое же, как в ту ночь. Такое же, которое отложилось на задворках моего сознания. Такое же, после которого моё имя слетело с его дрожащих губ. Это в секунду пробило грудную клетку хуже, чем разрывная пуля. Оно влетело между пятым и шестым ребром, устремляясь к голове и вылетая через затылок. Вся эта представшая перед моими глазами картина выглядела чертовски сексуально. Как будто кто-то одним щелчком переключил тумблер у меня в голове. И… Не знаю откуда это взялось, но я понял, что хочу ему отсосать. Сейчас. Здесь. В эту данную минуту. Просто отодвинуть стул, упасть на колени под этим чертовым столом, коснуться его бедер, видеть, как становятся тесными ему его и без того узкие брюки, сорвать пуговицу вместе с молнией, и… Чёрт. Чтобы он перестал постоянно смотреть за окно, а смотрел только вниз и на меня, или закидывал голову к потолку. Чтобы сжимал пальцами край этого чертового, кажущегося огромным, стола. Сделать это так, как не делал никто, чтобы дрожали ноги, а он снова шептал моё имя, чтобы не мог вздохнуть от того, как сладко язык очерчивает его по всей длине. Взять над ним полный контроль. Эта сцена в одно мгновение так ясно нарисовалась перед глазами, что я поперхнулся. Рука дрогнула и всё содержимое бокала с красным вином тут же оказалось на скатерти и моей любимой белоснежной рубашке. Дёрнулся, откашливаясь и проклиная свой рассудок за всё и сразу. Я поднялся с места, чувствуя себя как пристыжённый ребенок, пытаясь прибрать этот беспорядок. — Прошу прощения. Я сейчас всё уберу, — потянулся за салфетками на соседней полке, неуклюже роняя кресло за своей спиной, спотыкаясь о собственные длинные ноги, суетясь, пытаясь собрать лишнее вино, но вместо этого, нервничая, лишь смахнул на пол свой бокал, ощущая как его треск врезается мне в голову. — Чонгук, — первый раз он выдохнул это тихо и спокойно, что я даже не расслышал, путаясь в своих мыслях и желании скорее убрать это недоразумение. Я никогда таким не был, не терялся в подобных ситуациях, а тем более настолько плёвых, но с ним всё вообще шло не так, как обычно. Мне кажется, я постоянно шёпотом всё время извинялся, не могу сказать, было ли это так на самом деле. Я терялся будто перед своим работодателем, который в данную секунду принимал решение, от которого зависела вся моя дальнейшая жизнь. Может быть, так и было. — Чонгук! — хлопок ладони о стол разлетелся по всему номеру эхом, он прикрикнул, и я тут же замер, словно подстреленный, поднимая на него глаза. Тэхён смотрел на меня испытывающе, лицо было серьезным, я бы даже мог сказать, суровым, и ладонь сжалась в кулак. Я его раздражал. Мне это показалось горячим, но я тут же отмахнулся от этой мысли, как от надоедливой мухи, сразу забывая об этом. Холодный пот пробежал по позвоночнику. Его взгляд скользнул к моему влажному подбородку, по шее к груди и животу, где красовалось весьма не элегантное свежее красно-розовое пятно. — Для этого есть горничная. Лучше приведи себя в порядок. — Да, конечно, хорошо. Мне… Мне, наверное, стоит застирать рубашку, извините, — я поднял кресло, и сделал несколько шагов в сторону выхода из номера, под пристальным взглядом. Схватил с вешалки свой пиджак и удалился в ванную комнату. Первое, что увидел, включив свет, это то, что моё лицо выглядело в два раза розовее, чем рубашка. Да какого хрена? Какого вообще чёрта я веду себя, как пятнадцатилетний девственник на первом свидании. Свидании? Короче, я мысленно обкладывал себя хуями, пытаясь расслабиться. Несколько минут я просто переводил дыхание, пока не понял, что мне хочется истерически смеяться. Ну ведь это же все так нелепо, согласись. Моё достоинство с десятиметровой отметки упало резко до нуля. Мне хотелось просто привести себя в порядок и сбежать, пока остались хоть какие-то минимальные остатки моей мужской гордости. Ополоснул лицо холодной водой, сбивая опьянение, а затем принялся стягивать с себя прилипшую рубашку, засовывая её в раковину. Вспоминая весь свой опыт и родительские наставления, включил холодную воду, немного порыскал по ванной, пока не нашёл маленькое гостевое мыло. Вообще этот способ всегда помогал мне отстирывать кровь, но чем вино хуже? Руки уже дрожали и краснели от ледяной воды, все нервные окончания кричали о режущей боли, но мне было важно отстирать. Это была коллекционная белая рубашка от Фред Перри 90-х годов выпуска, которая досталась мне от отца. Несмотря на то, что мы были с ней ровесники, она до сих пор выглядела, как только что сошедшая с манекена. Я настолько увлекся, что слышал лишь шум воды и не заметил, как он подошёл. Тёплое и мягкое прикосновение вывело меня из транса, я вздрогнул, ощущая, как прогибаюсь и сжимаюсь. Палец коснулся позвоночника между лопатками и медленно скользнул ниже. Мурашки разбежались по всему телу. Ощущения искрами пошли от затылка по всей спине, взрываясь там, где не могли найти выход — на кончиках пальцев. Я замер, мысленно следуя за тем, как палец проходится по позвонкам, а затем поднимается к выступающим лопаткам. Это выбило из меня дух напрочь. Я сначала как ошпаренный хотел отстраниться, отойти, не позволить ему. Но это было… А, я же не упомянул самого главного. Спина — запретное место. Для всех. Я ненавижу, когда кто-то даже ненароком прикасается к моей спине. Шее сзади, плечам, спине, пояснице. Меня от этого выворачивает и сразу передергивает, как от чего-то до ужаса мерзкого. Все вот эти дружеские, родственные поглаживания, похлопывания — ужас. Для меня это, как совать пальцы в открытую кровоточащую рану. Меня от этого в дрожь кидает перманентно, и потом ещё минут десять неприятное ощущение остается, как будто кожа немеет там, где была чужая рука. Это какой-то внутренний и очень жесткий психологический барьер. В детстве моя двинувшаяся на старость лет умом бабка весьма сильно отхлестала меня розгами за то, что я с другом воровал клубнику у соседей. Кожа была в рубцах, мама её обрабатывала какой-то отвратительной жгущей мазью, и я месяц мог спать только на животе. А потом ещё авария, ну и с того дня эта зона не доступна никому. Мне даже от душа неприятно, но терплю. А тут… Блять. Такое до глубины души интимное и долгожданное прикосновение, оно впервые за семнадцать лет вызывало во мне сладкий трепет. Тепло, даже жар. Я сам не мог понять, почему меня не выворачивает от этого, почему я хочу, чтобы он продолжал меня трогать. Подушечки его пальцев мягкие и нежные, как дорогая шёлковая ткань его собственных рубашек, невесомо скользящая по коже. Я оперся о раковину, поднимая глаза, ловя его отражение в зеркале, то, как подрагивали его ресницы, пока он следил за своими же движениями. Пошевелил плечами, выгибаясь, и он тут же оторвался, делая шаг назад, опуская руку. Я видел, как она сжалась в кулак, а Тэхён напрягся. Не успел я открыть рот, чтобы спросить хоть что-то, как он покинул ванную, оставляя меня в замешательстве. Я ничего не понимал. Совершенно. Он определенно точно играет со мной. Холоден и безразличен, надменен, отстранён, и стоит мне сдаться, дать заднюю, подтвердить самому себе готовность разорвать на корню эту связь и не позволять больше втягивать меня во всё это дерьмо, как он будто специально манит меня к себе, кидает тень надежды, за которую я, как идиот, тут же хватаюсь. Я устал. Я не маленький мальчик, которого можно приручить минутной лаской и вниманием раз в несколько недель. Ещё десять минут я провёл в ванной. Застирав рубашку, накинул пиджак на голое тело, застёгивая на все пуговицы. Я принял решение. Я дал себе слово перед приходом туда, и я хотел попытаться его сдержать. Как наивный дурак продолжал на что-то надеяться, с самой первой встречи понимая, что это лишь мои домыслы и фантазии. О чём я, блять, вообще думал? Стать его другом? Переспать с ним? Отношения? Ха. Просто понаслаждаться его вниманием? Что за бред? Когда вернулся в номер, он сидел за столом и курил, чуть отодвинувшись от стола, откинувшись в кресле и наблюдая за тем, как табачный дым разбивается о стекло. Я хотел запомнить его таким. Таинственным, курящим, в наполовину расстёгнутой рубашке, в полумраке гостиничного номера, безумно красивым и юным. Образ, в который я мог влюбиться.

Sound: A Great Big World - Say Something

— Тэхён, — я стоял в центре комнаты, а он даже не обернулся на звук своего имени, — приношу свои извинения, но думаю на этом нам нужно закончить. Спасибо вам, но на этом всё. Не думаю, что выдержу дольше. В груди что-то скреблось, чувствовал, как сковывает дыхание и сожаление расползается по лёгким. Я просто стоял, сжимая в руке влажную рубашку и смотрел на это дурацкое панорамное стекло. Забавно, но я не видел, что было за окнами, потому что смотрел лишь на его отражение. На двоих целый мир, сотни стран и тысячи городов, миллионы непрожитых судеб, и всего лишь одно ебанное окно, за которым рушится город. Время не существовало. Я проваливался в эту немую сцену, как из кинокартины Финчера. Два незнакомых друг другу человека, встретившиеся в странный период жизни, затерянный в огромном Сеуле гостиничный номер, который не имел никакого значения, звук тлеющего табака и тяжелого дыхания, одинокая лампа, и чья-то надламывающаяся жизнь. Но это не чёртово кино, не сраная лента об утраченной любви, не грёбанная мелодрама, где я главный герой. Я всего лишь ебучий статист, что покидает съемочную площадку в последний рабочий день, задержавшийся на минуту, чтобы попрощаться. Сам превративший этот момент в своей голове во что-то драматичное и важное. Кто мы? Больше, чем незнакомцы, меньше, чем даже знакомые. Собираясь с силами, понимая, что так будет лучше, я сделал шаг назад, к двери, зная, что именно таким я и буду лелеять его образ в своём воспоминании. Мне хотелось пожелать ему удачи, счастья, сказать что-то хорошее, но в горле стоял ком. Мне не о чем было сожалеть. Настоящая свобода заключается в том, чтобы ни о чём не жалеть. Сожалея, ты стыдишься себя самого. Ты заключаешь себя в клетку. Я отвернулся, хватаясь за ручку двери. — Не уходи. Останься на одну ночь со мной. И это впервые не звучало как приказ или требование. Скорее походило на крик о помощи, какую-то мольбу. Словно, если я выйду за порог, весь мир падёт. Я застыл в дверях, поворачиваясь и ловя его потухший взгляд. Его лицо перестало быть серьезным и надменным, черты смягчились, он стал выглядеть ещё более юным и каким-то, как мне показалось, уязвлённым. Тэхён поджал губы и отвёл взгляд, будто не выдерживая, опережая все мои вопросы. — Ничего более. Я не прошу переспать со мной. Просто… Проведи здесь ночь. Весь номер и кровать в твоём распоряжении. Я лягу на диване, — он в ту же минуту встал, делая шаг в сторону кровати, сложил одно из одеял, подхватывая подушку и относя на диван в противоположном углу номера, а я в ту же минуту, как он попросил, сдался. Не знаю какого чёрта, но я просто физически не смог сказать нет. Особенно, когда он вдруг стал выглядеть таким… Подавленным? — Прошу, не надо, — кинул рубашку на вешалку и прошёл в глубь комнаты, пытаясь его остановить, — я привык почти всю жизнь спать на диване и мне будет комфортнее, если вы займёте постель. Он лишь кивнул, в привычной для себя манере. Подходя к столу, одним большим глотком допил вино и отошёл к кровати, выключая единственный источник света в помещении. Комнату окутала тьма, лишь яркий прожектор от башни периодически плясал на белоснежных стенах. Просто сон. Одна ночь. Посплю и уйду. Мне так хотелось схватить его за руку, встряхнуть, заставить говорить со мной. Понять наконец, зачем это всё, что это значит, чего он от меня хочет? Почему не подпускает к себе ни на шаг, но при этом отпустить не хочет? Не даёт просто забыть об этом, как о простом и странном эпизоде моей жизни. Я не знал, уместным ли будет раздеваться, или пойти взять в душевой гостевой халат? Остаться спать в одежде? Откидывая всё, забываясь, просто стянул пиджак и брюки, складывая их на спинке, падая, желая скорее провалиться в сон. Сердце неустанно дребезжало где-то в желудке. Я просто прикрыл глаза, понимая, что неосознанно ловлю каждый звук. Прозвенела бляшка, ремень вышел из шлёвок, серебряный браслет часов лёг на прикроватную тумбочку, а за ним и мобильный телефон, затрещали пружины и зашуршали свежие натянутые простыни, а затем гнетущая тишина, словно весь воздух выкачали и вместо обычного номера гостиницы, я дрейфую в открытом космосе. Закричи во всё горло, и никто и ничто не услышит. Проваливаясь в какие-то свои дебильные и пустые мысли, я уснул. — Прошло три года, но ты рассказываешь об этом так, будто тебя до сих пор не отпустило. Он тебе нравился, — Чимин протянул последнюю фразу с тонкой улыбкой, немного игривой и заискивающей, как девчонки-старшеклассницы, вынуждающие свою подругу признаться в столь интимном вопросе. — Не отпустило, — Чонгук покрутил кольца на пальцах, опуская к ним взгляд, грустно улыбаясь сам себе. Он всегда так делал, когда мыслей в голове было в сотни раз больше, чем слов. Что-то вроде ритуала, который помогал собраться. — И сомневаюсь, что это произойдёт. — И что? Было что-то дальше? Ты ушёл утром? Как в «Сексе в большом городе», собрал шмоточки и на цыпочках выскользнул в дверь? Вы же не виделись с ним при свете дня ни разу получается? Он за ночь-то хоть заплатил? — блондин начал сыпать один вопрос за другим, тараторя, активно жестикулируя и покачиваясь на высоком барном стуле. Лакированные туфли уже давно валялись на полу, и он гордо крутил в воздухе босой лодыжкой в тонких капроновых следках, попивая маленькую рюмку словно большой коктейль. Вся обстановка больше начала походить на уютный дружеский вечер на крохотной студенческой кухне, где с трудом помещаются двое, а не на дорогущий элитный ресторан, в который местная «знать» приходит расслабиться и подцепить компанию на вечер. — Видимо понятие «не пиздеть пару часов» слишком размытое, да? Надо было ставить более ощутимые рамки, — парень засмеялся, обреченно покачивая головой и чуть устало потирая глаза. — Знаешь, не выёбывайся давай мне тут. Я заткнулся, рассказывай, — Пак провел по губам большим и указательным пальцами, имитируя застегивающуюся молнию, и с намеком дёргая бровями. — О, вторая стадия опьянения подъехала, под названием «Это не нервы, я мужчина-стерва», значит до отключки ещё далеко. Ладно. Так… Всё не закончилось утром с моим уходом. Потому что нормального утра не случилось. Посреди ночи меня начала мучать ужасная духота, сухой горячий воздух давил на грудь и подступала шумящая головная боль. Так всегда случается, когда я пью сладкое красное вино. Оно раскалывает черепную коробку пополам, напоминая, что мой организм отвергает сладкое. Тёмный лагер, виски, текила, граппа, джин, ром, возможно водка, и ну в крайнем случае кальвадос — всё. Остальное, что имеет в составе больше ложки сахара либо убивает меня в сало вечером, либо добивает мигренью утром. Открыв глаза, когда ещё даже почти не начало светать, первые секунды не мог понять, где я, боль стреляла в висок. Осознал, что видимо уже несколько часов сплю без подушки, потому что она упала. Собирался я привстать, переворачиваясь на бок, как почувствовал тяжесть в руке. С трудом опустив взгляд ниже, обнаружил, что в мою ладонь вплетены чужие пальцы. Меня как будто парализовало на несколько минут. Первой мыслью было, что либо ещё сплю, либо не до конца проснулся, но это оказалось правдой. Чуть сжав ладонь, ощутил мягкость и прохладу чужой кожи. Шипы впились по всему телу. Меня так давно никто не держал за руку. Какое-то время я просто пялился на сцепленные пальцы, изучая их, проводя аккуратно большим пальцем по чужим костяшкам, пока мой мозг не стал медленно включаться и задавать мне вопросы «Гу, а какого собственно хуя тут происходит?» и лишь тогда я проморгался и повернул голову. И… Блядь. Я опешил. Тэхён. Тэхён спал на полу, рядом с диваном, на моей упавшей подушке, в одежде, чуть сжавшись и держа меня за руку. Первое, на что я обратил внимание — его расслабленное, словно тронутое умиротворением лицо. Припухлые приоткрытые губы, какие-то слишком идеальные, чуть розовые и на вид безумно мягкие. Длинные ресницы, глаза, которые бегали под веками, растрепавшиеся не уложенные волосы, спадающие на виски и веером распластанные по подушке. Ночной мрак и легкие тени от окна делали его лицо рельефным и чарующим. Вот, здесь, на полу передо мной спит обычный совсем ещё юный мальчишка, почему же я так холодею при виде его взгляда, почему боюсь, будто он когтистой лапой держит за горло всю мою жизнь и может превратить её в ад, если только этого захочет. Я не мог поверить во все происходящее, потому что это казалось всё таким сюрреалистичным и бредовым, как ночная делирия от похмелья. Почему он одет? Почему он спит на полу? Почему на полу возле меня? Почему он держит меня за руку? Куча вопросов, ответы на которые я даже нафантазировать не мог. Я растерялся, не зная, как должен поступить. Просто оставить всё как есть и продолжить спать, или укрыть его одеялом, или попытаться тихо встать и уйти, или разбудить его и потребовать ответов, разбудить и попросить лечь в постель. Что из этого было бы более уместно? Десятки разных развитий сюжета промелькнули в голове, но всё, чего я ждал — увидеть, наверное, немного растерянный, но холодный и надменный взгляд, может быть безразличный и раздражённый, словно это всё не более чем тупое недоразумение. Но это же не я почти забрался к нему в постель, верно? Это было странно, и немного пугающе что ли, но я почему-то не хотел отпускать его руку. Прикосновение рождало невероятное тепло в груди и где-то в желудке. Я чувствовал себя неимоверно взволнованным. Такая чушь, а я как будто задыхался в тот момент. Его ладонь такая хрупкая и изящная по сравнению с моей, мягкая и красивая. Длинные пальцы, ухоженные ногти, острые косточки. Загорелая кожа даже в темноте контрастировала с моей бледной. Пять минут метаний и я решил, что не могу оставить всё просто как есть. Аккуратно выпутавшись из его пальцев и тихо скинув одеяло, нащупал на спинке брюки и легким движением впрыгнул в них. Я встал с дивана, нащупал на вешалке рубашку, понимая, что она всё ещё влажная, не создавая шума отошёл к столу, пытаясь чуть опохмелиться остатками вчерашнего вина, чтобы хоть как-то прийти в себя, а потом взяв себя в руки, я вернулся к нему. Ощущал, как пальцы выламывает от какой-то ненормальной дрожи, и ноги подкашиваются, но знал, что должен сделать. Невесомо подсовывая ладони ему под шею и колени, легким рывком поднял его с пола. Он тут же уронил голову мне на плечо, утыкаясь лбом в шею. Я прикрыл глаза от нахлынувших эмоций. Это странно. Это дико. Я не должен чувствовать всё это. Неудивительно, что он оказался достаточно лёгким, но слабость в организме отдавалась жуткой тяжестью в плечах и пояснице. Сделав несколько шагов, опираясь коленом в край кровати, я опустил его на одеяло, ловя головокружение и на мгновение теряя равновесие, знаешь, как в самых дешевых и типичных мелодрамах, падая на локоть возле его лица. Теплое дыхание обдало щеку, и я неуверенно повернул голову, надеясь, что не разбудил. Слишком клишировано и избито, слишком «киношно», слишком близко, слишком интимно, слишком соблазнительно, слишком не в моём стиле, просто слишком.

Sound: Sutag - Forever

— Привет, — шепот, слишком тихий для этой комнаты, но слишком громкий для моего рассудка. Тэхён медленно приоткрыл глаза, смотря на моё растерявшееся выражение лица из-под полуопущенных ресниц. — Привет, — выдохнул на автомате. Несколько томительных секунд мы смотрели друг другу в глаза, с совсем пустой головой, словно это было чем-то нормальным и обыденным. На самом деле я не любил смотреть людям в глаза. И многие мои друзья и знакомые это знали. Тогда я считал, что это достаточно неловко, нахально, и моя давно загнувшаяся ещё в юности романтичная сторона всегда подсказывала мне, что это что-то глубоко личное и интимное. Глаза говорят о человеке, что-то такое, чего он не может или не хочет сказать словами, они отражают всё внутреннее естество, хочешь ты этого или нет. Поэтому я не хотел, чтобы люди смотрели мне в глаза, искали там что-то, что я прячу глубоко и оставляю только для себя. Это сложно, философски и вообще мы не о моем внутреннем мире говорим, поэтому насрать. Но вот от его насыщенных тёмных глаз с зеленым отливом я магическим образом не мог отвести взгляд, меня словно засасывало туда всё сильнее, с каждым разом. Это лишало контроля и ужасно бесило. А ещё бесило то, что периферийным зрением я ловил то, как он мельком облизывает пересохшие губы, и как обезумевший хотел поцеловать его. Куда бы это нас завело? Он бы ответил? Притянул бы ближе, заставляя забраться на кровать? Позволил ли прикасаться к нему? Хотел бы меня так же сильно, как я его? Это разрушало меня изнутри. — Уже почти утро, скоро начнёт светать, я думаю мне пора, — я лишь нервно улыбнулся, ощущая как стыд расползается по щекам и шее. Мне нужно было сбежать, чтобы не выставлять себя ещё большим придурком, чем я являюсь на самом деле. Просто покончить с этим. Меньше чем за двенадцать часов я ощутил себя настолько неуклюжим, неловким, убогим неудачником, насколько вообще мог представить. Даже за всю свою школьную и студенческую жизнь вместе взятую, я бы не насобирал столько воспоминаний, чтобы так сильно загнаться. Только когда встал, до меня дошло, что я стою перед ним в одних лишь брюках. Проёб номер семь. Я решил вести подсчёт. Смогу за одно утро добить до десятки и тогда пойду выступать с бродячим цирком. — Ты больше не придёшь? — Тэхён окинул мой обнаженный торс сонным заинтересованным взглядом и отвернулся, утыкаясь в потолок, как будто пытаясь игнорировать всё остальное происходящее в комнате. — Не думаю, что хочу и что стоит, — я собрал постель, натянул все ещё влажную рубашку, пиджак, пригладил волосы, влез в обувь под безразличное молчаливое согласие. Откровенно говоря, я просто заебался себя мучить в тот момент. Как натягивать и натягивать резинку, которая в любой момент лопнет и с такой силой хлестанет мне по спине, что я потом не смогу встать. Да и зачем, собственно, согласись? Типа мы не в том положении и не тех отношениях, где бы я мог просто попытаться пофлиртовать, приударить, узнать человека поближе и найти общие точки соприкосновения. Наверное, всё было бы проще, если бы я встретил его сидящим за барной стойкой в каком-нибудь баре Инчхона, хлещущим Бургунь или Гиннес, в простой белой футболке, растянутых штанах, кедах, с растрёпанными волосами и красными щеками от духоты и выпитого. Если бы в том баре играло что-то похожее на Джорджа Харрисона, я бы просто подсел к нему со словами «Знаешь, он написал эту песню после поездки по Азии». Мы бы, возможно, разговорились, и я узнал, что ему нравится классический рок или старый добрый джаз. После упоминания Мулен Руж мы бы перешли к мюзиклам и фильмам, обсудили бы Бертолуччи, Каракса, Феллини, Формана, долго споря о том, был ли прав Кубрик, когда запретил дублировать «С широко закрытыми глазами» на иностранные языки. Я бы глупо шутил и впервые бы увидел его улыбку. Мы бы смеялись над Дуайтом, соглашаясь в том, что Офис – лучший сериал в мире. Ох, как бы я хотел услышать его смех. Может быть, мы бы обменялись номерами, а вечером я бы предложил ему выпить снова, получая в ответ непринуждённое «с радостью, в любое время». Или, может быть, я целовал бы его в этот же вечер на улице возле бара, выйдя на очередной перекур. А может быть, он бы просто отшил меня в первые две минуты разговора, что на самом деле, наверное, всё равно было бы лучше того, что происходило в тот момент. Но наши отношения были лишь клиент — жиголо. Заказчик — исполнитель. Богатенький мальчик, которому скучно — парень, берущийся за дерьмовую работу, чтобы выживать. Мы ж не в фильме Красотка, а я не Джулия Робертс. Пока я собирался, Тэхён сел в постели, двигаясь к изголовью, достал из кармана пачку сигарет и подкурил прямо в кровати. По его виду, мне казалось, что его вообще мало что волновало в данную минуту. Ни я, мельтешащий по комнате, ни пепел, падающий на белоснежное белье и его брюки, ни то, что в любую секунду может сработать пожарная тревога. Мы курили весь вчерашний вечер, но почему-то я подумал об этом только утром. Как нас не залило вообще. Мне не хотелось оглядываться, чтобы не сделать шаг назад. Ни тут, ни в своей голове. Я открыл дверь, собираясь сделать шаг за порог и раствориться в очередной сеульской ночи, как мираж, но он… Сукин сын. — Я соврал, — голос звучал так резко, словно он только что очнулся от ночного кошмара, пытаясь отдышаться. — Что? — Я соврал тебе тогда. Я сказал, что терпеть не могу общество людей, но это ложь, — обернулся, продолжая стоять в дверях. — Если честно, мне одиноко. Так ужасно одиноко, что я вынужден платить за компанию. Ты не раз задавал мне, да и себе, я уверен, вопрос, зачем я с тобой вижусь. Всё это время я… — он вдохнул, глотая воздух, будто не позволяя самому себе произнести эти слова. Его плечи опустились, сигарета дрожала между пальцами, и я впервые увидел на его лице настоящие эмоции, будто одна из десятка его фарфоровых масок с грохотом разлетелась о кафельный пол. Он не смотрел на меня, сидя вполоборота, уставившись куда-то в пустоту, но я видел всё. И это стало для меня большим откровением, чем его слова. — Я приглашал тебя, чтобы ощутить, словно ужинаю с приятелем, другом или возможно тем, кто мне нравится. В тот день, когда ты не пришёл, я понял, что и этого у меня нет. Я просто плачу тебе деньги, принуждаю через силу сидеть со мной за одним столом, почему-то настырно продолжая верить в то, чего на самом деле никогда не было. Будто если я насильно привяжу тебя к себе, ты захотел бы сам остаться. Такая глупость. Я даже не знаю, не противно ли тебе находиться со мной в одном помещении, не то, что… Я знал, что не буду тебе другом или кем-то большим, я всё это понимал с самого первого дня, но за это время так привык к близости с кем-то. Близости с тобой. Наверное, это звучит смешно и нелепо из моих уст, какая близость может быть при условии, что я даже не могу с тобой просто заговорить, хотя столько раз пытался. И сейчас ты выйдешь за порог, а я… Я не хочу возвращаться в прошлое. Ха, я трус. Прости. Мне не нужно, чтобы меня жалели, и я не буду тебя больше принуждать, — и с этим он замолчал, снова падая на постель и отворачиваясь к окну. Я понял, что таким образом он попрощался. Он отпустил. У меня не было слов для него. Все мои «Нет. Это не так. Ты мне не противен и никогда не был. Я хочу быть рядом с тобой. Я хочу быть особенным для тебя» осталось лишь немым криком в моей голове. Невысказанным комом застряло в глотке. Я просто вышел за порог, закрывая за собой дверь. Это было как удар под дых. Как жесточайшая пощёчина, отрезвляющая меня, встряхивающая, переворачивая с ног на голову весь мой странный тёмный мир. Сам не зная почему, я не мог отдышаться, как после километрового марафона. Мне вдруг стало так тяжело, словно все те эмоции в его словах прошли сквозь меня, въедаясь в кожу, заставляя прожить их. Он открылся мне. Рассказал о чём-то столько интимном, наверняка жалея о том, что показал свою слабую сторону. Но ведь мы все по своей природе одиноки. Я был глуп, ослеплён, чтобы не заметить самого простого. Я думал, все это лишь недельное развлечение, желание поиграть, полюбоваться мной как мартышкой в зоопарке, но в тот самый момент я понял, что для него это никогда не было так. Для него наши встречи были чем-то куда более особенным. Но на этом месте мог быть кто угодно? Любой другой человек, который подвернулся, мог сидеть на том стуле в ресторане. И любой может оказаться там завтра. Но мои ли это проблемы? Проблема была в том, что за это время, я начал становиться непозволительно жадным. Жадным до него. До того дня мне даже и мысль в голову не приходила, что он может меня заменить. Что кто-то другой сможет узнать о нём больше, проникнуть в его внутренний мир, что кто-то другой, более терпеливый или тот, кому будет совершенно на него плевать и важны будут только его деньги, увидит его улыбку, услышит его смех, узнает то, как могут светиться его глаза. Кто-то услышит то тяжелое дыхание, которое в один момент свело меня с ума. Кто-то другой поймёт, какая у него бархатистая кожа и переворачивающий всё внутри взгляд. Кто-то другой прикоснётся к его рукам и губам. Кто-то другой заполнит его мир и заставит смотреть только на себя. Но ведь это я. Только я имею право узнать его. Стать для него особенным. Я говорил, что он тьма, которая может начать вглядываться в ответ. Но если тьме добавить немного света, она может превратиться в звёздное небо. Дернувшись, я отбросил всё о чём думал, и влетел обратно, захлопывая за собой дверь, прижимаясь к ней спиной и смотря на бескрайний утренний Сеул, который скоро заполонят сотни и тысячи, ничего не значащих ни в моей, ни в его жизни, людей. Я не могу позволить кому-то другому сидеть напротив него. Тэхён повернулся, и я видел его стеклянные глаза, онемевшее выражение лица и что-то ещё, что не мог объяснить даже сам себе. — Я тоже соврал. Соврал, что хочу уйти. Мы с самого начала играли в эту дурацкую игру. Рулетка всё крутилась и крутилась без конца. Я хотел ликовать, я думал, что я выиграл, когда перешагнул порог этого номера, когда оставил его позади. Но в тот момент я осознал одну простую истину. Всегда проигрывает тот, кто влюбился первым.

Patrick Watson — Lost With You

Я врал ему, я врал сам себе. Я знал всё это время, что не хочу уходить, но пытался заставить себя в это поверить. Ведь иногда это же правда работает. Не может не работать. Только самое страшное в самообмане, что рано или поздно, тебе придётся открыть глаза и посмотреть на ту ужасную и страшащую тебя правду, хочешь ты или нет. Ты сам, обстоятельства или другие люди рядом, собьют пелену, и ты предстанешь голым и беззащитным перед тем, чего предпочитал не замечать, не понимать, делая вид, что это всё не твоё и не больше, чем простая нелепая ошибка. За этим проще спрятать всё болезненное, неприятное, ранящее и пугающее. Так проще защититься. Долгие месяцы, а может быть и годы, я убеждал сам себя и успешно верил в то, что я занимаюсь всем этим, живу именно так, потому что мне действительно это нравится, меня всё устраивает, я совсем молод и имею право жить так, как считаю нужным, ни о чём не сожалея. Это весело и просто. А что будет дальше? Да как-нибудь всё устроится само. Сейчас прогуливаю все деньги, торгую своим лицом для модных журналов, а ночами своим телом для тех, кто заплатит, приходя домой, смывая с себя всю эту грязь. Я привык думать, что моя жизнь именно такая, какой я бы хотел её видеть. Я вроде как почти счастливый парень. Но… Так жутко и откровенно, но встреча с ним, та ночь, которая могла быть совершенно обычной, всего лишь слова, простые и незамысловатые, те, которые, возможно, не должны были ничего значить для моей жизни, которые я мог навсегда забыть через несколько дней, внезапно заставили меня столкнуться с моими личными демонами. Они предстали передо мной, словно живые люди, и поочередно вонзали острые спицы в грудь, шепча о том, что пришло время наконец-то открыть глаза. Бежал ли я от чего-то, прятался ли, хотел ли забыть или искал? Я искал. Искал то, что ищет каждый человек, о чём грезит, ненасытно желает всем сердцем, сбивается, падает, раздирает руки и колени в кровь, но встает и снова идёт дальше, чтобы обрести заветное. Во всех этих однодневных людях, порочных связях, за деньги ли или нет, на какие-то странные и извращённые мгновения я находил счастье. Когда я видел себя центром их мира, окруженный чужим неиссякаемым вниманием, растворяясь в их шепоте или стонах, слыша только своё имя, видя эти похотливые глаза, снедающие всего меня заживо, странное обожание, боготворение и желания, я отдавал своё тело и раскалывал душу, чтобы всего лишь на какие-то жалкие часы, а может быть даже минуты, ощутить себя просто… Любимым. Наверное, глупо и неубедительно было оправдывать себя столь дурацкой причиной. «Ты просто обычная, не самая дорогая шлюха, которой нравится трахаться за деньги» — вот, что бы я услышал, скажи я хоть кому-то о том, что в этом оказывается всё это время был куда более глубокий подтекст. В тот момент было больно осознавать, что я так низко пал, пытаясь найти самый простой и доступный способ. Я стал омерзителен сам себе. В тот момент я выпалил всё, как на духу. — Соврал, потому что устал, — я все стоял у двери, смотря прямо на него, но словно сквозь. — Поначалу, я думал, что это какая-то неимоверная удача — ужинать в компании утончённого, загадочного и поистине красивого юноши, получая за это больше, чем вся моя месячная зарплата. Хороший ресторан, дорогое вино, вкуснейшие блюда, спокойствие, от меня ничего не требуется делать — что это, если не благодать? Я наслаждался, словно просто пришел отдохнуть, любовался вами, пытаясь ни о чём не думать, отбрасывая все свои вопросы, сомнения, мысли, потому что это не нужно, потому что я просто на работе, на которой получаю деньги. Когда я шагну за порог ресторана, всё это больше не будет меня касаться. А потом это стало превращаться в каторгу, потому что чувства и недопустимые желания плохо стали поддаваться контролю. Я никак не мог понять кто я, и что я для вас, зачем нахожусь рядом, хотя прекрасно знал, что не должен задавать таких вопросов, и не имею права требовать на них ответов. Я вообще не имею права чего-то требовать. Это не я у руля, и не я заказываю здесь музыку. Мне казалось, вы играете со мной, дразните или специально пытаете вечно безразличным холодным взглядом, которого я не мог понять. И я хотел бы остаться. Остаться в вашей жизни, но не из-за выгоды, денег, просьбы, всех этих ужинов — мне это не нужно, а потому что мне интересно узнать вас, по-настоящему. Не нужно пытаться привязать меня к себе, потому что это уже произошло, само собой, в тот миг, когда я понял, что больше всего желаю вашего внимания. Я пытался убедить себя, что на самом деле хочу уйти и больше никогда вас не видеть и не знать, но лишь потому, что больше не хочу таких отношений. Я не раз продавал себя, свое тело, эмоции и любовь кому-то — всё это было фальшивым. Но не могу продавать свои реальные чувства. Они ничего не стоят, но в итоге я потеряю куда больше, чем получу. В этом мире такие люди, как я, просто не имеют на это права. Кто поверит в любовь проститутки? Кто поверит в правдивость и искренность человека, которого с легкостью любой покупает за несколько тысяч вон? А главное, будет ли оно того стоить? Когда любовь продается, не может быть доверия, без доверия не может быть любви. Мне следовало выйти за эту самую дверь c самого начала, спуститься на улицу, подкурить и отпустить всё, что здесь было, это было бы самым правильным для меня решением, но я дурак, потому позволил эмоциям взять надо мной контроль. Вы нравитесь мне. Потому что я нахожу вас безумно привлекательным, интересным, загадочным, глубоким, недоступным и отчего-то хрупким. Полтора месяца я видел совсем другое — надменный неприступный и холодный образ, но почему-то вы для меня именно такой. Возможно, прозвучит сентиментально и шаблонно, особенно из уст падшего человека, который вряд ли может сойти за романтика, но иногда мне кажется, что я смотрю на вас как маленький принц на свою драгоценную розу. Он считал ее самой невероятной, даже после того, как видел сотни других, точно таких же как она. И вы отделены от мира этим тонким стеклянным куполом, но, наверное, лишь для защиты. Экзюпери был прав, когда написал: «… порой люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут, а ведь то, что они ищут, можно найти в одной единственной…». Я не знаю, не будет ли вам мерзко быть в моей компании вне всего этого, жать мне руку, прикасаться, как к кому-то важному, зная обо всем, кто я, кем работал и что делал, не будет ли вам брезгливо наличие рядом такого человека. А важнее всего — сможете ли вы открыться и довериться, захотите ли этого на самом деле со мной. Не потому, что я просто единственный, кто находился с вами эти месяцы и был «удобен», не потому что у вас нет выбора, не потому что нужно тратить время и деньги на замену мне. Это погубит меня. Прошу, подумайте об этом, и, если вы действительно готовы дать мне шанс… Вы знаете, как меня найти. И последнее, не знаю зачем, я просто хочу, чтобы вы знали, со дня нашего знакомства я не был больше ни с кем другим. А потом я все-таки сбежал, как мальчишка. От волнения, страха и стыда. Я наговорил так много, вывалил на него разом все, о чём думал последние недели. Озвучив вслух, меня словно отпустило, и я смог вдохнуть. Лёгкие расправились, и пришло странное умиротворение. Не знаю почему так. Возможно, он был первый за долгое время с кем я был предельно честен, кому я смог сказать о том, что реально думаю и чувствую. Дальше я шёл, словно переполненный эйфорией. Тогда, на время меня даже перестало волновать, позвонит он или нет, захочет ли найти меня. Я знал, что сделал то, что хотел, и всё. Жизнь не закончилась: с ним или без него, для меня она только начинается. Это был тот странный момент откровения, который рано или поздно наступает у каждого. Ты слышишь звонкий щелчок внутри черепной коробки и открываешь глаза уже новым человеком, готовым рушить привычное и устаревшее. Ты готов что-то менять. Не на словах и обещаниях: «завтра я обязательно начну жить правильно, завтра я точно сделаю по-другому, обещаю», а по-настоящему. Схватить кувалду и что есть силы бить по шаткой стене, которую выстраивал, но только для того, чтобы построить новую, ровную и правильную.

The Cranberries — Dreaming My Dreams

Выйдя на улицу, я почему-то хотел улыбаться. Рассвет только занимался, но солнце не спешило показываться, пустынные улицы хранили молчание, легкий ветер шнырял между домов, и я ощущал себя единственным человеком на земле — свободным от всего. Так редко можно застать шумный Сеул ленивым и сонным, только продирающим глаза, открытым и беззащитным. Я всегда обожал это время суток, находя его слишком чарующим, особенно в дождливые дни. Подкуривая, нащупал в кармане пальто наушники и решил просто прогуляться. Cranberries и чарующий голос Долорес О’Риордан обволакивали, словно заключая в теплые и долгожданные объятия, разливая по телу лёгкость и воодушевление. Магия начала вращаться вокруг меня, улицы и дома, сотни раз мною увиденные, стали казаться произведениями искусства. Я чувствовал себя одухотворенным и влюблённым в этот город, в каждую его деталь: пожелтевшие скамейки, радужная бензиновая пленка на грязном и влажном асфальте, моя собственная едва уловимая тень, крадущаяся по пятам, холщовые строительные мешки, походящие на возлюбленных Рене Магритта, чужой профиль в сбившейся на доме штукатурке. Даже возле дома мне не хотелось останавливаться, а идти и идти дальше, может быть пересечь город, добраться до Хангана, упасть на набережной, наблюдая за тем, как город наводнится людьми и машинами. Но я всё же поднялся к себе, словно впервые оглядывая свою квартиру. Одежда валялась по всему полу, грязная посуда уже давно превратилась в неотъемлемую часть интерьера, пивные бутылки, гора оплаченных и неоплаченных счетов на столе, куча всякого нужного и ненужного барахла, распиханного по полкам, которые я зачем-то все продолжал тащить в дом, мятое белье, подсыхающие от света цветы — долгое время я приходил сюда лишь ночевать, а не жить. Я перестал узнавать свой дом. И план действий нарисовался сам собой. Распахнув все окна, я открыл бутылочку пива — единственное, чего было в достатке в моем холодильнике, подрубил музыку, которая бы давала драйва, и принялся все менять. Не знаю сколько времени прошло, почти весь день я занимался уборкой, разбирая полки и ящики, засматриваясь на старые вещи: на дурацкие разноцветные браслеты со всяких концертов, фестивалей, старые заметки на клочках бумаги, пивные крышки - когда-то эта коллекция из них казалась мне привлекательной, старые игрушки, всякие пустые флаконы от дорогих духов, с полсотни старых и уже пожелтевших колец и сережек. Мне хотелось всё это оставить, как что-то дорогое сердцу, как воспоминания, но если начинать, то с мелочей, правда? Нашёл свой старый альбом, вспомнив, что когда-то мне нравилось и хотелось писать сюжеты. Очнулся только поздно вечером, когда сидел за столом и под орущую почти на всю музыку что-то записывал. Как в старые добрые. Во мне даже проснулось то далекое желание юношества: быть автором. Странно, но мне даже не хотелось спать, как-то адреналин всё ещё играл в крови. Сумерки уже плотно опустились на город, когда я услышал яростный стук в дверь. Что-то захватило в груди на долю секунды, волнение прокатилось по рукам. — Слушай, может уже вырубишь свою шарманку? — едкий и взбешённый голос и точно такой же взгляд встретили меня за дверью. — Имеешь что-то против Strokes? — я рассмеялся, складывая руки на груди, собираясь вступить в перепалку. — Против них ничего, но до этого у тебя час хуярил Кит Ричардс, а я его терпеть не могу. Ещё час, и я пришёл бы вышибать тебе мозги, — парень поднёс два пальца к виску, изображая пистолет, имитируя нажатие на курок, все ещё продолжая сверкать ненавистью в глазах. — Он что, твою девушку увёл? — Можно и так сказать. — Ого, даже так? — изображая искреннее удивление, пожал плечами, открывая рот и наигранно прикрывая его ладонью. — Прикатил солнечным весенним днём, блять, в сам Сеул на беленьком Харлее, в шляпе как у Делона, кричал под окнами «Энджи, о, Энджи, я люблю тебя», а потом увез в закат? — Не представляешь, так и было! Из выхлопной трубы ещё голуби белые вылетали, он одной рукой рулил, а другой играл на гитаре, и они взлетели как в фильме «Инопланетянин», распевая лакримозу, — он развёл руками, улыбаясь и изображая негодования. — А если честно, эта стерва ещё месяц назад сбежала с каким-то придурком, который косит под молодого Ричардса. Бандану эту носит как ебаный хиппи и прётся от Rolling Stones фанатично, как она, а у меня аж зубы скрипят теперь. Это был Намджун, мой сосед снизу. Он частенько ко мне поднимался, пропустить по бутылочке, или просто покурить, да поболтать. Это было вполне привычно. На самом деле мы примерно так же и познакомились, когда я только переехал. Я думал, он пришёл мне морду бить. Я был пьяный и у меня играла на всю Oasis среди ночи, а он постучал ко мне со словами «бля, чувак, у тебя охуенный вкус, уже неделю работаю под твоё музло и как в раю». Слово за слово, и вот он уже сидит напротив меня и глушит третье пиво подряд. — Перекурим? — я пригласил его войти. Мы, как обычно, полчаса болтали ни о чём, он рассказал про свою девушку, сбежавшую с молодой версией гитариста Rolling Stones, я ему немного про последний месяц, не вдаваясь в подробности. Он был в числе тех, кто знал, чем я занимаюсь, и был один из тех моих немногих странных знакомых, которые завидовали и восхищались моим образом жизни. Это было весьма забавно. Пока мы трепались, я поймал себя на мысли, что весь этот день, занятый делами и прочим, ни разу не думал о нём. Я как будто отпустил, и от этого становилось так приятно. Ближе к полуночи я проводил своего соседа, садясь за написанное, как он снова постучал в дверь. — Нам, бля, да вырублю я, дай песня доиграет, это же Kasabian, ты заебал, что за кощунство? — я прыгнул к двери распахивая её, смеясь и почти вываливаясь за порог в одних домашних трениках. — Привет, — голос прозвучал так тихо, что мне показалось, это звучало в песне, а не из уст передо мной. — Тэ… Что? Почему? Я… Я не… Боже… Это… Нет. Погодите секунду, — я схватил футболку, валяющуюся в прихожей на тумбочке, натягивая на себя, сглатывая. Сделал два глубоких вдоха, возвращаясь к разговору. — Извините, я что-то переволновался. Что вы тут делаете, да ещё и так поздно? Как вы меня… Ах да. Хотите войти? — На самом деле, я… — он помялся, прикусывая нижнюю губу, а я просто стоял как дебил, растрепанный, с чернилами от перьевой ручки на руках, в домашних трениках и растянутой футболке, босой и недоумевающий. — Я пришел сказать, что тоже. Тоже хочу узнать тебя, по-настоящему. Увидеть мир твоими глазами. И… — Тэхён пожал плечами, отводя взгляд, — не знаю. Я многое обдумал и вот — это мой ответ. Дурной тон врываться к тебе незваным гостем почти за полночь, я, пожалуй, пойду. Надеюсь, скоро увидимся, — он изобразил что-то похожее на небольшую нервную улыбку и скрылся в тени подъезда, шаги удалялись по лестнице. Полминуты я стоял, смотря перед собой, ощущая как прохладный и чуть затхлый воздух, с запахом старой штукатурки врывается со сквозняком в мою комнату. И я решил, резко и необдуманно, что не могу этого просто так оставить. Меньше чем за минуту, одевшись в первое, что выпало из шкафа, приводя себя в мало-мальский порядок, я вылетел следом за ним, захлопывая дверь квартиры. Я сбегал по лестнице как ненормальный, нагнав его уже в самом низу, на улице. Он собирался подходить к машине, как я окликнул его, задыхаясь. — Тэхён, — он обернулся, запахивая полы своего пальто и чуть ёжась, — вы сказали, что хотите увидеть мир моими глазами, тогда я покажу вам его. Сегодня. Сейчас, — на что он лишь кивнул, как всегда, в свойственной для себя манере. Я толком не знал, что буду делать, но важно ли это? Решил положиться на своё чутье, и просто попробовать провести вечер так, как я обычно это делаю с Юнги или Джином. Не задумываться больше ни о чём. Я улыбнулся и зазывающе кивнул в сторону, Тэхён не стал задавать вопросов, а просто пошёл за мной. Это было пьянящее чувство, потому что впервые все шло не по чужому, а по моему сценарию, который я мог вертеть и менять, как мне заблагорассудится. И впервые я предстал перед ним не вылизанный с головы до пят, в брюках и рубашке, а в привычном для себя образе: бомбер, футболка, джинсы, мои любимые мартинсы и полный бардак на голове. Но раз он хотел увидеть мой мир — мой именно такой: хаотичный, нестабильный, неидеальный и немного дикий, без лоска, притворного лизоблюдства. Около получаса мы просто шли по ночному городу, который превращался в совсем другой мир, темный, порочный и пошлый. Он не задал ни одного вопроса и не проронил ни единого слова, смиренно следуя за мной, лишь иногда разглядывая окружение вокруг нас. Мы добрались до центра: там, на узких и затерянных улочках, на одной из улиц, был один из тех баров, в которых я был частым гостем. В нем не было ничего супер-особенного, да и просто особенного тоже, рядовое такое заведение, с не самыми высокими ценами. В обычный день там было достаточно мало народу, местные работяги, заходящие за стаканом пива или чего покрепче, но в субботний вечер… Это место превращалось в настоящие Содом и Гоморру, само собой. Сотни молодых горожан стекались сюда, чтобы провести выходные в забытие, а всё потому, что по выходным местная кавер-группа исполняла треки по заказам, и здесь можно было умереть в тот миг, когда толпа в унисон пела The Beatles, Queen или Red Hot Chili Peppers. Словно единый организм, сливаясь в одно большое пульсирующее сердце, оно взрывалось и покрывало весь город. И я любил это место всей душой. Если я хотел ему показать часть своей души, то обязательно начиная с этого места. Тэхён подозрительно стал озираться по сторонам, когда мы зашли в заведение. Я знал, я видел, что в такой большой толпе ему явно неуютно, он теряется, и не хочет здесь находиться. Все эти пьяные, громкие и полу-маргинальные слои, к которым относился и я, были ему неприятны и в новинку. Не скажу, что мне самому здешний контингент когда-либо очень нравился. Отнюдь. Тэхён тяжело дышал, глаза бегали, и он без конца поправлял волосы, запуская в них ладонь. Его мир — это тихий уголок в дорогом ресторане, где почти нет людей, а мой — этот порочный и шумный бар, где каждый норовит задеть тебя плечом или перекинуться парой фраз. Как и ожидалось, мест особо не было, но на это рассчитывать и не приходилось. Многие здесь обычно брали что-то на баре, пытаясь пробиться через толпу таких же жаждущих утолить свой душевный голод людей, и пили стоя, не гнушаясь стоять прямо посередине заведения, но мне удалось выцепить два места в самом углу барной стойки у стены. Даже в такой жизни, как моя, всегда можно найти свои плюсы, и одним из таких была дружба с местными барменами. Не успели мы расположиться за стойкой, как около нас уже стоял молодой человек — Уён, протягивая через бар мне руку. Мы перекинулись парой предложений, и я вернул всё своё внимание к человеку, по чьей воле или вине, я находился сегодня там, а не мирно спал в собственной постели. Он разглядывал барную карту, если это можно было так назвать. Бумажный проспект, помятый и порванный с разных углов, был прибит кнопкой к деревянной стойке. Выбор там был небольшой, но здесь много и не требовалось. Очень забавно, но в тот момент это выглядело так, словно я привёл своего шестнадцатилетнего сына впервые в бар, и он совершенно не знает, как себя вести. Бармен выжидающе стучал пальцами по стойке, зазываемый ещё несколькими посетителями с разных концов кабака. Тэхён наконец-то нехотя оторвал глаза от бумаги с напитками, опираясь локтями в стол. — Можно мне коктейль, — он протянул это напряженно и надменно, как самый настоящий сноб. Знаешь, как те самые, которые заходят в Макдональдс и удивляются, что там не подают филе миньон прожарки medium rare. — Алкогольный или без? — быстро протараторил Уён, уже поглядывая на остальных гостей, преисполненный желания скорее приняться за работу. — А что, уже придумали безалкогольные? — саркастично, но с толикой энтузиазма и игривости спросил Тэхён, неподдельно округляя глаза от удивления.

Queens Of The Stone Age — No One Knows

— О, нет, нет, нет. Коктейли отменяются. Сегодня мы будем играть по моим правилам, — я заставил его впервые за все время в баре обратить на меня внимание. Он отвлёкся от разглядывания тяжелым взглядом бармена и перевёл глаза на меня, немного ошарашенные, но в них явно читался интерес. — Десять рюмок водки, пожалуйста, пару долек лимона и… пожалуй, пока всё, — я дёрнул бровями, намекая на то, что дальнейший вечер будет ещё куда более интересным, чем он может себе ожидать. Не прошло и пяти минут, как бармен выставил перед нами рюмки: пять перед ним и пять передо мной, разливая в неё один из самых дешевых, но и самых ходовых напитков в этом месте. — Никакого Дом Периньона, никакой Белуги или Абсолюта, только обычная дешевая водка, по шесть тысяч вон за рюмку, — я пододвинул к себе все стопки, поворачиваясь к нему всем телом. — А мы не ослепнем? — боязливо, с усмешкой спросил Тэхён, полностью отзеркаливая мои действия. Боже, как это подогревало меня, как будоражило сознание. Одна мысль о том, что мы сидим не в дорогущем ресторане пятизвёздочного отеля, где официанты выглядят так, словно час назад обслуживали саму королеву Елизавету вторую, а в тесном темном захолустном баре, где тебе могут плюнуть в стакан, если ты ведешь себя как мудила, распаляла во мне саму жизнь. Заставляло прыгать в этот омут дальше. — Хах. Посмотрите, да она же чище, чем слеза младенца, — я поднял одну из рюмок, подставляя под свет, заставляя его убедиться в её неподдельной чистоте. — Значит так, правила просты: проигрывает тот, кто останавливается или сдаётся первым. Я подхватил стопку, не отрываясь смотря ему в глаза, кидая откровенный вызов. Он последовал моему примеру. Не знаю почему, может быть, потому что я находился в своей стихии, как говорится, в зоне своего комфорта, но весь страх и неловкость покинули меня, я хотел идти на вызов, хотел интриговать его, пленить, заинтересовывать и держать в неком приятном напряжении, как он меня все эти месяцы. Через секунду я опрокинул первую до дна, всё так же не сводя с него глаз, переворачивая рюмку и звонко стуча ей о стойку. Он повторил, громко и резко выдыхая. Через пару минут по двести пятьдесят грамм водки уже бодро плескались внутри. Должен отдать ему должное, он ни секунды не дрогнул, словно не желая мне уступать. Тэхён морщился от последней, закусывая лимоном, отчего гримаса на его лице становилась только более ядовитой. Он начинал становиться настоящим в моих глазах, живым человеком, а не картинкой с глянцевой обложки журнала под кроватью, на которую передёргиваешь время от времени. — Господь, как заебали эти малолетки, — устало протянул, появившийся как по волшебству бармен, стоило последней рюмке удариться о стойку. Он кинул взгляд нам за спину, на кучку весьма шумных и уже в меру пьяных школьников, которые, судя по всему, только-только отпраздновали свое совершеннолетие и пришли оторваться, как в последний раз. — Проблемы с молодежью? — тихо хмыкнул Тэхён, пытаясь отдышаться от нехилого удара этиловым спиртом по организму. — Проблема с придурками! На мой взгляд, это одно и то же, — он махнул рукой, и снова достал из-под бара початую бутылку, тряся ей, без слов спрашивая, повторить ли нам. — Ещё по сто и две пинты пшеничного нефильтрованного, — меня начинало захватывать каким-то невероятным драйвом, куражом. Давно я такого не ощущал. Рюмки были опустошены и жар расползался по легким и плечам, надавливая на мышцы, расслабляя их, подгоняя меня ворваться в этот субботний вечер, как в двадцать лет. Накидаться за первые полчаса и влететь на танцпол, оставляя там душу. Веселиться, танцевать, забывая кто ты, что тебе куда-то надо и ты кому-то что-то должен. Просто прожить этот момент ярко и счастливо, не задумываясь, куда это приведёт тебя дальше. — Часто ты тут бываешь? — Бывал. Каждый вечер пятницы до раннего утра, до тех пор, пока не смогу стоять, потом перекусывал в соседней лапшичной раменом и шёл домой отсыпаться. Но последнее время я здесь совсем не появлялся, потому что был занят. — Чем? — он поднял брови, а потом зажмурился, покачивая головой. — Ах, да. Мной. — В яблочко, — щёлкнул пальцами, прикладываясь к стакану с пивом. В баре, как всегда, происходила уйма всего интересного. Кто-то норовил залезть на барную стойку, кто-то ругался с барменом, что ему налили слишком мало водки в его маргариту, где водки никогда в помине не было, в углу какие-то парни бодались, не поделив девушку, которая вообще пришла с мужем, рядом с нами парочка зачем-то очень бурно спорила о политике конца шестидесятых годов, но меня всё это мало волновало, потому что я смотрел только на него, полностью очарованный и уже немного подпитый. Тонкие красивые пальцы гладили холодный запотевший бокал, стирая капли, вычерчивая незамысловатые узоры, он делал небольшие глотки, слегка облизывая губы после каждого, словно пытаясь смаковать на языке пивной солод, встряхивал волосы, убирая назад пряди, которые через пару минут снова упрямо выбивались на лоб, и мельком вздрагивал, когда кто-то громко возмущался в баре или бил бокалы, и всё так же молчал. Его взгляд скользил по бокалам, шейкерам, бутылкам, зеркалам и небольшим плакатам, ярким лампочкам над стойкой, он следил за работой персонала, который как слаженная команда огибали друг друга, переговариваясь и передавая друг другу алкоголь, и иногда возвращался ко мне, задерживаясь на томительные минуты. Мне поистине нравилось, как он на меня смотрел и я хотел, чтобы это длилось вечно. Внутренности сжимались, заставляя меня искать больше кислорода в столь маленьком помещении. Его настороженность медленно отходила на второй план, это было видно по опускающимся плечам и поблескивающим на свету глазам. — Краса-а-вчик, пошли танцевать, — вдруг из ниоткуда выскочила тощая и неказистая девушка в слишком вызывающем наряде. Открытая грудь, короткая юбка, высокие сапоги, напомаженная и искусственная с головы до ног. Она налетела на Тэхёна со спины, хватая его за руку, стаскивая со стула и уводя за собой в центр танцпола в соседнем зале. — Прости, милая, но, к сожалению, он уже занят, — я очень быстро перехватил эту барышню, выбивая из её цепких лап чужую руку. Такие девушки тут часто ошивались, и как правило они искали себе развлечение на вечер, после которого ты выходил без кошелька, документов и мобильника. — Блядь, опять эти гомики, — она противно причмокнула, состроив раздражённое лицо, прежде чем развернуться и снова ринуться к бару. — Я не гей, — резко повысив голос и придав ему жесткости, запротестовал Тэхён. Он явно занервничал, когда она так быстро и точно повесила ярлык. Одним этим предложением мне стало понятно достаточно многое о его характере и жизни, и на каком этапе он находится. — Эй, расслабьтесь, здесь никому совершенно нет до этого дела, и это место свободное от ярлыков и шаблонов. Люди здесь для того, чтобы отдыхать, веселиться, петь и танцевать, а не для осуждения, — я хотел его подбодрить, прекрасно понимая, что этого мало. Всего лишь пара слов не разобьет в миг многолетние и устоявшиеся страхи другого человека.

Keane — The Way I Feel

Опьянение понемногу подкатывало, помогая раскрепоститься, хотелось танцевать. Музыка лилась со всех сторон, люди пели в унисон и двигались в такт, сливаясь в какое-то единое мифическое существо, гипнотическое. Не хватало только закинуться галлюциногенами и ловить триповый приход в самом центре танцпола. Но это был не мой вечер, точнее, не для меня. — Это же Keane! — вдруг, внезапно, кажется, даже для самого себя, воскликнул Тэхён, когда песня резко сменилась, а мы пробивались обратно к бару. — Потрясающе. Помню, впервые услышал их в «Клинике» и влюбился, — в тот самый момент он не мог стать для меня ещё более великолепным. Мне хотелось заверещать, запрыгать и накинуться на него с объятиями. Два комбо из трех в «Бинго от Чонгука». Когда мы вернулись, то обнаружили, что места уже заняты. Здесь люди, как голодные коршуны, накидываются, стоит тебе просто встать со стула, чтобы поднять салфетку. Хуже, чем старушки в общественном транспорте. Тэхён поджал губы, явно удручённый сложившейся ситуацией. Он весь сжался и медленно пятился назад, пытаясь найти угол. — Вам сильно неприятно здесь находиться, да? — мне было важно знать, что он не хочет сбежать, закрыться и откреститься от этого мира навсегда, просто как от неприятной прогулки по блошиному рынку. — Нет, — он покачал головой, активно протестуя, — на самом деле совсем нет. Просто все это, — он обвёл свободной рукой зал, в котором за последние полчаса стало ещё больше народу, немного помедлил, будто пытаясь подобрать слово получше, — новое для меня. И меня преследует ощущение, что я не вписываюсь. Не могу влиться во всё это бурное веселье и жизнь, которая прямо кипит. Я не знаю, как должен себя вести и что делать. — Просто следуйте интуиции, делайте то, что вам на самом деле хочется, как подсказывает сердце, ведь это лучшее, что может предложить такой вечер, не находите? Возможно, вы здесь первый и последний раз в жизни, и никогда больше не увидите никого из этих людей, так стоит ли переживать? Один раз в жизни почувствуйте себя тоже частью этого безумного мира. Вы удивитесь, когда увидите, что он готов принять вас с распростёртыми объятиями. Чего вы хотите? Хотите, можно забраться на барную стойку, — я согнал со стула какую-то девушку, что противно фыркнула и в два прыжка залез на тонкую стойку, проходя от края к самому центру, ловя возгласы всех мастей, от недовольных до восторженных и заведённых, кто-то скандировал «танцуй, снимай, покажи нам что-нибудь», девушки тянули руки, норовя уцепиться за мои брюки, а мне было так плевать на всех них, весь свет мерк и яркий теплый софит был направлен только на его тёмные большие и восторженные глаза, полные растерянности и очарования. — Хотите, можно купить самой дорогой здесь текилы: Уён, подкинь бутылку Аньехо, — я кинул ему пятьдесят тысяч, на лету перехватывая бутылку, щелчком отворачивая крышку, что в ту же секунду бесследно затерялась на полу между столами, — выпить из горла, и разбить её тут же, потому что ненавидите текилу, — бутылка со свистом полетела через весь зал в соседнюю стену, рассыпаясь на сотни осколков. Толпа улюлюкала, жадно наблюдая за развернувшимся концертом. Здесь такое бывало каждые выходные и многие приходили именно за этим. — А хотите, — я легко спрыгнул вниз, подходя к нему, аккуратно проводя ладонью по лопаткам, наклоняясь ближе, становясь тише, говоря только для него, не обращая внимания, что нас всё равно слышат и другие, ловя взглядом его приоткрывшиеся губы, — под лучшую музыку в мире, — меня неумолимо несло вперёд, тянуло сорваться, сантиметр за сантиметром, его прохладное дыхание, — на виду у всех, можно поц… Крепкая рука на моем плече резко дернула назад, отрывая от него, прилетая легким, но хлёстким подзатыльником. — Гук, заебал, вали давай отсюда, пока охрана не сбежалась, а то, знаешь, там одним подзатыльником не обойдётся, — Уён, под огорчённые вздохи толпы, толкнул меня в сторону выхода, смеясь и разводя руками. — Увидимся, дебил несчастный. Момент был потерян, я упустил возможность сделать что-то безрассудное и списать всё это на наваждение и атмосферу, но я схватил его за руку, и потянул за собой быстрее к выходу, маневрируя между людьми, вываливая на улицу, впервые за вечер хватая ртом свежий ночной воздух. Мне хотелось смеяться, а Тэхён смотрел на меня как на сумасшедшего и тонко восхищённо улыбался. — Ты… Ты ненормальный, — он пихнул меня в плечо кулаком, медленно уходя вперёд, доставая из кармана пачку сигарет и легко подкуривая. — Лучше узнать об этом сразу, согласитесь? Чем потом это станет сюрпризом, — в три больших шага нагнал его, пытаясь отдышаться. — Ну, и каков план обычно, после вышвыривания из бара? — А чего бы вы хотели? Я же сказал, отдайтесь моменту. — Я хочу к мосту. — Звучит, как отличная идея. Предлагаю взять бутылку изысканного Шато, несколько дорогих сыров, хороших импортных сигарет вон в том круглосуточном супермаркете, и отправиться к мосту Мапо. Думаю, не стоит говорить, что вместо изысканного Шато — было первое попавшееся на глаза вино в пакете, вместо сырной тарелки — крекеры со вкусом сыра, и пачка Camel’а на закусон. С мешком наперевес и открытым пакетом вина мы выдвинулись в нужном направлении. До моста от того места, где мы находились, идти было не больше пятнадцати минут. — Почему именно к мосту? — Не знаю, мне там нравится, там у меня ощущение, что я свободно дышу. Не могу объяснить, это как будто моё место силы, — дойдя, мы сели на одну из каменных скамеек в нише моста, разворачивая свой мини пикник. — С самого детства, я всегда, как бы сказать, был каким-то изгоем. Всегда один, предоставленный сам себе. Мои родители ругались каждый божий день. Мать упрекала отца за то, что он постоянно хлещет виски и спускает деньги на винные погреба, а отец её за то, что она ничего не делает и тащит в дом ненужные антикварные побрякушки. В те времена мне так не хотелось возвращаться домой, что я нашёл отдушину в музеях. Каждый день, после школы, я прогуливался по мосту Банпо, что вёл в национальный музей, задерживаясь там, чтобы поглядеть на воду и парящих птиц, покормить их остатками своего обеда. А иногда, я приходил туда рано утром, вместо школы, часами разглядывая Ханган, в ожидании открытия музея. Потом я заходил в это величественное здание, и шатался вдоль произведений искусства, рассматривая, рассматривая, рассматривая. Потом я находил другие музеи, всякие выставки. Я мог часами сидеть напротив картин Моне и представлять себя на тех зеленых лугах и в уютных парках. Я бродил мимо разных экспозиций до самого закрытия. Дега, Ренуар, Мане, Сера — они были тогда мне вместо друзей. Моей самой любимой картиной был и остается «Данте и Вергилий в аду» Вильяма Бугро. В детстве, когда я смотрел на её репродукцию, я не мог понять, что я чувствую, но я безумно к ней тяготел. Но только с возрастом я осознал, что всегда видел в ней страсть и жажду. Несмотря на почти библейский сюжет из «Божественной комедии», я находил невероятно красивыми и изящными этих мужчин, словно поглощённых своим желанием обладать друг другом. Я осознал, каким красивым и желанным может быть мужское тело. Но… — Тэхён немного грустно усмехнулся себе под нос, пожимая плечами, делая глоток вина и закусывая крекером. — Но, к сожалению, не все разделяли мои взгляды. А точнее, в тот момент не было никого. Хорошую службу в школьные года мне это, увы, не сыграло. Позже я увлёкся кино. Увидев где-то картины Анри Тулуза-Лотрека, я был в таком восторге, что хотел узнать о его удивительной жизни все. Я сломя голову прибежал в видео прокат, взял «Мулен Руж» и заперся в комнате. Каково же было мое удивление, когда вместо старой картины 1952 года, на экране начала кружится красногубая Николь Кидман, распевающая «Лучшие друзья девушек бриллианты». И так я открыл для себя мюзиклы и старые классические фильмы. Я вырос со всем этим. Помню, приходил домой, вытряхивал из портфеля с полдесятка дисков, доставал проектор и смотрел. Некоторые по три-четыре раза. Это было лучшее время в моей жизни. Брижит Бордо, Жан-Пьер Лео, Годар, Трюффо, а за ними Феллини, ебнутый Пазолини, Каракс, Гаспар Ноэ, Форман, Стерджес и так далее и тому подобное. Всё это только увеличивало огромную пропасть между мной и окружающими. Когда все вокруг обсуждали новые видео игры, смотрели голливудские сказки и кровавые боевики, пёрлись от тупых сериалов про любовь и хулиганов, листали втихаря Хастлер, слушали Бритни Спирс, я с упоением читал театральные пьесы. Для них я был странный педик, задрот, зануда. Да и сейчас я остался таким же. Людям неинтересно слушать о том, о чём они не знают или знать не хотят. И сейчас, сидя здесь, на мосту, я могу вспомнить то приятное щекочущее чувство ожидания чего-то волшебного впереди, как в детстве. Наверно, я тебя утомил, и ты не понял и половины из того, что я сказал? — Нет, неправда, нисколько! Я в восторге и считаю, что это круто. Я тоже люблю мюзиклы, классические фильмы, живопись. Я, например, знаю все песни из «Классного мюзикла». И тут он засмеялся. По-настоящему, резко, живо и звонко, во весь голос, закрывая глаза и отклоняясь назад, заставая меня врасплох. Я не ждал. Я правда не ждал, и меня молнией поразило. Это длилось всего несколько секунд, но… ночной Сеул превратился в отблеск, в яркое солнечное утро, где-то над побережьем, где никогда не наступает закат. Звук его голоса прошёл сквозь грудь, оседая пузырящимся чувством под рёбрами. Как сотни и тысячи бубенцов, которые рассыпали по небу, чтобы наводнить город счастьем. Все, чего я хотел — улыбаться, и заставить его смеяться вновь. Как странно, на свете столько великолепных и завораживающих вещей, важных и не очень, тех, что могут заставить человека чувствовать себя одухотворенным, возвышенным, важным и великим, заставляет творить или плакать, трепетать, возбуждаться, но мы порой не придаём значения чему-то более простому. Его смех, всего лишь вибрации голоса, но я понял, что ничего в моей жизни не было более настоящего и желанного. — Серьезно? Ты не шутишь? — он пытался успокоиться, держась за живот, смотря на меня чуть слезящимися от смеха глазами. Я не мог упустить такой шанс. — Ни секунды. Хочешь я спою тебе песню из Геркулеса? Учти, я хуево пою, — я подскочил, бросая все, что секундой ранее держал в руках, хватаясь рукой за какой-то фонарный столб и кружась вокруг него, громко напевая во весь голос: «Не существует приз за глупость, он у меня был бы тотчас, мужчины все сплошная глупость, но это ничему не учит нас». — Стой! Нет! Нам нужен дождь. Алло, господь, включите дождь! — Я запрыгнул на фонарь, продолжая раскручиваться как идиот, напевая: «Я пою под дождем, просто пою под дождем, какое восхитительное чувство, я снова счастлив». — Стой, хватит, я понял, — он заливисто смеялся, сдергивая меня с фонарного столба, оттаскивая обратно к скамье, а мне казалось, я и правда счастлив, ангелы поют вокруг меня, — это было ужасно, но это лучшее исполнение «Поющих под дождём», что я слышал в своей жизни. — Я хотел увидеть твой смех, — и я даже не заметил, как в какой-то момент совершенно случайно, незаметно, но так естественно мы перешли на «ты». С каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой и с каждым лишним глотком паршивого дешевого вина он раскрывался все сильнее, словно гусеница, медленно выбирающаяся из своего кокона и расправляющая крылья. Его крылья — самое удивительное, что я мог найти в жизни. — Ты что… Ты только что процитировал мне «Любовников с нового моста» сидя с вином на мосту? — Тэхён покрутил головой, как будто пытаясь проверить всё на реальность и удивлённо вскинул руки. — Да. — Признайся, ты это спланировал. — Я бы и тут хотел сказать да, чтобы показаться в твоих глазах ещё более крутым и романтичным, чтобы точно произвести впечатление, но это не Пон Нёф, а я всего лишь нищий бомж, живущий под мостом. — Нет, я не буду слепнущей художницей, — он резко запротестовал, подскакивая на ноги и пятясь назад, словно это был самый большой вздор, который он слышал в своей жизни. — Могу любезно предложить вам роль второго бомжа. Чур первыми будем жечь твои ботинки. — Уму непостижимо, — он подкурил, быстро выдыхая дым в сторону и возвращаясь ко мне, снова усаживаясь на скамью и поднося к губам открытый пакет с вином. — Оказывается, ты не настолько потерян для общества. — Хорошо, с этим мы разобрались. Жить можно. А теперь контрольный вопрос: что с музыкой? — Наверняка ты с самого первого дня подумал, что я слушаю Шопена в девятом опусе, концерт для фортепиано с оркестром Шуберта, Листа, Вагнера и Вивальди?

!! Max Richter — Luminous !!

— Ну, есть за мной такой грешок, не скрою. Только я думал там будет знание наизусть всех девяти симфоний Бетховена. Но! Ты как минимум слушаешь Keane, за это в моём личном рейтинге тебе уготована верхняя тройка. — У тебя есть наушники? — я кивнул, пошарив рукой в кармане брюк, протягивая ему. Тэхён воткнул их в телефон, быстро нашёл, что ему было нужно, отодвинув вино в сторону, пересел ближе, вставляя один наушник себе в ухо, а второй передал мне, откидываясь на каменную набережную, потягивая меня за рукав за собой, заставляя принять такую же позу. Наши плечи соприкасались, а его колено было так близко к моему. Это всё, о чем я мог думать в тот момент. А затем заиграла она. — А теперь расслабься, прикрой на пару мгновений глаза, открой и смотри на мостовую. Здесь, — он вёл рукой в воздухе, вдоль моста, — катится велосипедист, а рядом с ним бежит маленькая собака. Вон в том углу пара медленно кружится в объятиях. Они улыбаются друг другу и их переполняет безграничное счастье. Дети перегибаются через каменную ограду и со звонким смехом кидают в Ханган маленькие камушки, она журчит, словно смеясь в ответ и ускоряет свой бег. Здесь, прямо напротив нас, молодой художник, дрожащей, но уверенной рукой выводит купол ещё не существующего театра. А в том углу, пожилой мужчина кормит чаек свежим хлебом из соседней лавки, наблюдая за размахом их крыла, изучая перья. Уличный музыкант отчаянно и легко, словно наперегонки с ветром, вальсирует вдоль всего моста, протягивая самые чудесные ноты на скрипке. И все они переполнены радостью, благодарностью за то, что живы. Но больше всего их объединяет — общее, сильное желание быть друг с другом, чтобы предложить тепло, одобрение, такое нужное понимание, прощение и… Любовь. И всё, о чем он говорил, так ярко нарисовалось перед глазами еле заметными силуэтами, словно призрачными отражениями, которые наполнили весь мост. Музыка, всего лишь несколько инструментов, сложившихся в определённую композицию, сотворили со мной такое. Они создали целый мир, живой, проработанный и наполненный только самыми теплыми, откровенными и важными эмоциями. Тот, в котором людям не надо лгать и бояться. И я в миг ощутил себя его частью, желая прикоснуться и остаться там навсегда. Она лилась и лилась в наушниках не прекращаясь, захватывая дух. Прикрыл глаза, ощущая как непрошенные и жгучие слезы какого-то вселенского счастья собираются под веками. Мне хотелось взлететь и рассыпаться. Мне хотелось быть любимым. Мне хотелось любить. Ведь это самое главное в жизни. Чувствовал ли он то же самое в тот момент? Мечтал ли? Я ощутил, как чужие пальцы слишком трепетно и неуверенно касаются моей ладони, случайно или специально, я не знал, но поддаваясь порыву, просто переплёл пальцы. Это был первый и единственный миг в моей никчёмной жизни, когда я проронил слезу от простой мелодии, которую услышал впервые, просто потому что она оживила внутри меня, как бы это глупо ни звучало, меня самого. Я не хотел, чтобы этот миг заканчивался. Чтобы всегда так. Пьяным на мосту, в самом центре Сеула, ночью, среди спрятавшихся под облаками звезд, с его рукой в моей руке. Я познакомился с ним полтора месяца назад, а узнал только в тот день. За маской богатого, надменного, молчаливого и брезгливого юноши, все это время ждал тонкий, мечтательный, поэтичный и раненный мальчик, боящийся своей жизни. Точно такой же как я. Тихо и медленно, капля за каплей стал начинаться дождь. Ощущал, как он разбивается о лицо и ладони, как освежает горячее и захмелевшее тело. Я открыл глаза, поворачивая к нему лицо, заглядывая в глаза, которые при первой встрече показались мне осколками холодного льда. Но в тот момент они стали походить на тёплый, но бушующий ночной океан, качающий тебя на своих волнах, то убаюкивающий, то разбивающий о скалы. — Ты, черный маг, ты на кой чёрт дождь вызвал? — он прошептал это, положив затылок на спинку скамьи, не отрываясь позволяя мне всё глубже вязнуть в его глазах. — Потому что «Поющие под дождём» без дождя — как этот вечер без тебя рядом. Я так хотел, чтобы ты пришёл… И я больше не хочу возвращаться в прежнюю жизнь. Не после всего, — я шептал, сжимая его ладонь, боясь, что в любой момент она исчезнет, просто выскользнет и всё рассыпется. Весь воздушный замок, что я выстроил за один чертов день. И все, чего я по-настоящему хотел — поцеловать его. Поцеловать и понять, способен ли я на любовь. Дождь начинал усиливаться, а я тянулся к нему. Всё ближе и ближе с каждой секундой, которая разбивалась каплями об асфальт. Катастрофически медленно, словно если сделать это хоть немного быстрее, мир рассеется как дымка. — Останови, — ещё тише, шёпотом, теряя связь с реальным миром, — останови меня. — Его глаза теряли фокус, соскальзывая по моим скулам ниже. — Пока я не перешагнул черту.— Крохотная родинка на его губе, как точка в конце предложения, как полярная звезда для морехода. — Мне это нужно. — Ресницы затрепетали, а теплое дыхание уже общее. Холодное дерево скамьи под щекой, дождь, леденеющие пальцы у нас обоих. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне нет. — Всего лишь секунда до невозврата. — Потому что я… — Да. «Я влюбился в тебя» — так и не сорвалось, но выстрелило конфетти в затылке. Как яркие вспышки на солнце, способные выжечь мироздание. Его слегка обветренные, но мягкие, безумно, невероятно, сумасшедше мягкие губы, как что-то из сказок, что я читал в детстве, о которых я уже давным-давно позабыл, но они вдруг все вместе вспыхнули ярким отблеском под веками. Я забыл, что значит поцелуй. Я никогда не знал, что значит поцелуй. Я никому не позволял целовать себя. Это странно и дико, я торговал телом и видел много непристойного и пошлого. Но вот поцелуй. Это всегда было для меня чем-то сверх всего. Слишком откровенным, важным, вырывающим часть твоей души. Мама в детстве нам с братом всегда говорила, что «поцелуй — это то, что может принадлежать только тому, кого ты готов полюбить». И это так чётко отложилось в моей памяти, оставило отпечаток на сознании. Я хотел, чтобы у меня было что-то своё, что-то, что все эти мерзкие люди не смогут купить никогда. Банально, наверное, и до ужаса тупо, но я вообще полон сюрпризов. Эндорфин, серотонин, окситоцин, дофамин, адреналин — опутали все мои сосуды, ткани, клетки. Как лучший кайф в мире. Было странно испытывать так много, но я хотел прожить каждую эту эмоцию. Глаза закрыты, и я знал всё, что нужно было знать. Я знал его. Планета всё вращалась и вращалась, Сеул жил и дышал, как и прежде, только мой или наш собственный мир замер в тот момент. Всё, существующее за пределом его поцелуя, растворилось, словно и вовсе не существовало никогда. Трепетное, медленное сплетение губ, преисполненное нежности и чувственности. Ощущал его дыхание на своих щеках и холодный дождь, который заставлял поверить в реальность происходящего. Секундный разрыв, как невыносимое наказание, и снова прикосновение. Кончик языка вычерчивал тонкие линии, лаская и завладевая мной: телом и рассудком. Я не испытывал ничего лучше. Он прикусывал мою нижнюю губу, а я его. Моя свободная рука скользнула к его щеке, невесомо вдоль скул, к волосам, запуская пальцы между прядей. Они струились как шёлковый песок. А его ладонь поднялась к моей шее, слегка поглаживая. Я так этого хотел. Я так этого ждал. Я грезил. И он оказался в тысячу раз лучше всех фантазий. Мы целовались долго, забыв обо всём. Дождь уже вовсю хлестал, подтапливая улицы, мокрые волосы липли к лицу, но так не хотелось заканчивать этот волшебный момент. Когда мы всё-таки разорвали поцелуй, я увидел его словно опьянённое лицо. Раскрасневшиеся губы, полуопущенные ресницы, и улыбку. — Это сладкое трепетное ожидание чего-то волшебного впереди. Я поистине люблю мосты. Тут заканчивается и начинается моя жизнь, — выдохнул Тэхён, прикрывая глаза и упираясь в меня лбом. Мы просто бросили всё там, прогуливаясь по ночному городу, держась за руки, как юные сбежавшие ночью школьники. Молча. Но на этот раз говорить не хотелось и не требовалось. Да и обсуждать в тот момент нам было нечего. Мы просто наслаждались компанией друг друга. Где-то больше часа мы бродили по улицам, неспешно, задерживаясь иногда где-то на набережной или маленькой тихой улочке, чтобы снова ощутить друг друга, хоть на краткий миг. Это не поддавалось контролю, как жажда, изъедало в мучительном желании прикасаться друг к другу каждую минуту. Дождь уже заканчивался, и ночь подходила к концу, когда мы остановились у одного из домов. — Я живу здесь. Не хочешь подняться? В тот момент у меня было полное ощущение того, что я снова превратился в смущенного подростка, каким был, кажется, так давно. Я хотел к нему подняться, понимая, что может за этим последовать, но мне не хватало смелости просто так согласиться. Впервые в жизни мне не хотелось торопиться, я боялся, что всё то трепетное, что образовалось между нами всего лишь за несколько часов, может просто рассеяться, как дым. Это было чем-то настолько хрупким и чересчур важным, что я вмиг стал бояться потерять. Очень много лет я не чувствовал себя таким живым и как-то по особенному интересным кому-то. Меня пробивало дрожью от странной взволнованности, которую не мог сгладить даже весь всё ещё плескавшийся во мне алкоголь. Желудок дребезжал, словно в нём кто-то разворошил осиный улей, дыхание сбивалось, а по рукам и ногам так приятно разливалась слабость. Слабость. Хорошее слово, оно идеально подходит. Я понял, что это именно то, что ощущаю рядом с ним. Он пленит меня, разрушая всё привычное, заставляя обнажать себя настоящего, при этом ничего не делая и не требуя. Я делал это сам, неосознанно, потому что, видимо, слепо доверял ему. Он несильно потянул меня за собой, и я просто пошёл, потому что в тот момент хотел этого больше всего. Я не был готов просто оставить ему поцелуй на прощание и уйти домой. Мне думалось, я просто рассыплюсь, если отпущу его руку. Столько всего может происходить между двумя людьми, но его пальцы между моими казались мне олицетворением сплетения наших душ, переплетением двух совершенно далёких друг от друга миров. Первое, что я ощутил, когда зашёл в его квартиру, — невероятно приятный запах, его запах. Он словно опутал весь дом и впитался в стены, и это было потрясающе. Квартира была большая, чего и стоило ожидать. Тэхён скинул вымокшее насквозь пальто, аккуратно стянул с меня куртку и пригласил располагаться. Он обошёл гостиную поперёк, открывая окна, включил лишь небольшую настольную лампу, и комната сразу наполнилась приятным мягким светом, делая её намного уютнее, и ушёл на кухню. Вся квартира была словно под стать ему самому: чистая, светлая, минималистичная и утончённая. Казалось, тут нет ничего лишнего. Каждая деталь занимала своё место и делала общую композицию цельной и завершенной, как будто с обложек журналов про интерьер. Моё внимание привлекла небольшая картина, висящая на противоположной от дивана стене. Это была своеобразная репродукция, чуть небрежно нарисованная синей гелевой ручкой, но легко узнаваемая. — Это… — Да, это «Поцелуй» Климта, — из-за спины внезапно появился Тэхён, держа в руках два наполовину наполненных бокала, — в какой-то период я был настолько влюблен в его работы, что решил, что хочу иметь одну дома, но мне не хотелось вешать дешёвую репродукцию, поэтому я нарисовал её сам, — тихо и слегка улыбаясь произнёс он, поворачиваясь ко мне и протягивая один из бокалов, задумчиво кидая взгляд на рисунок в рамке, делая глоток. Я бы хотел сказать, что это меня удивило, но, по правде говоря, всё, что открывалось в нём за сегодняшний вечер, повергало меня в восторг и некий шок. — А у меня дома висит лишь дурацкий сюрреалистичный натюрморт, который я нарисовал во время депрессии. Если честно, он просто ужасен, но в тот момент мне казалось, что он очень хорошо передаёт всё мое эмоциональное состояние, — я усмехнулся, вспоминая тот плаксивый рисунок, что украшает стену у моей кровати. До сих пор не понимаю зачем его туда повесил, но руки до сих пор не поднимаются его снять. — Ты когда-нибудь видел картины Жана-Мишеля Баския? Вот, что на самом деле ужасно. А его, между прочим, покупают за сотни миллионов долларов, так что не будь так критичен к себе. Вдруг у тебя талант к какому-нибудь неоэкспрессионизму, например, или завтра ты окажешься новым Уорхолом? — Он звонко засмеялся. Я никогда не был слишком хорошо, да и даже просто хорошо знаком с изобразительным искусством, но мне ужасно нравилось, как легко и глубоко он рассуждал об этом. Он умел делать интересным даже то, в чём ты абсолютно ничего не смыслишь. Он помедлил минуту, а потом добавил: — Я бы хотел его увидеть… — В следующий раз обязательно покажу, если обещаешь не смеяться, — я выдал это совершенно без задней мысли, ощущая, как внезапно эти слова греют изнутри. — Будет следующий раз? — он поджал губы, вновь поворачиваясь ко мне. В этом полумраке его лицо казалось совершенно чарующим: и без того яркие глаза стали такими глубокими и живыми, а кожа бархатистой. Здесь, стоя босиком, в мятой и расстёгнутой на несколько пуговиц рубашке, с влажными волосами и розовыми от вина и поцелуев губами он стал совсем другим. Глянцевая картинка, до которой нельзя было дотянуться, сошла со страниц разворота и превратилась в живого юношу. — А ты бы этого хотел? — отчего-то спросил шёпотом. Полминуты он молчал, а затем протянул руку, нежно смахивая несколько дождевых капель, что бежали по моему виску, и так же тихо ответил. — Очень… Ладно, — он тут же обернулся по сторонам, явно засмущавшись и пряча свои порозовевшие щёки, — давай сядем, я хотел тебе ещё кое-что показать. Тэхён взял с дивана несколько подушек, пепельницу, новую пачку сигарет со стола и кинул всё на пол около одного из окон, подгибая ноги и садясь. Я последовал его примеру, усаживаясь напротив. — Ого. Что это? — я впервые пригубил вино, что он принёс, и удивился тому, насколько оно оказалось приятным. Я вообще никогда особо не любил вино, на вкус оно примерно всё было одинаковое: кислое, терпкое, вяжущее. Отличал только красное и белое, и то, скорее, по цвету, но это… Я как будто впервые открыл для себя этот напиток. — Скажи же вкусное! — он довольно развёл руками, приподнимая бокал. — Это австрийский рислинг. Всегда раньше пил только французский, но случайно попробовал этот и, по-моему, он великолепен. Лучше может быть только шабли. — А мне всегда хотелось попробовать Шато Д’икем. Но оно стоит, как несколько моих зарплат. Я боюсь потратить баснословные деньги и разочароваться, как с шампанским Моёт. — О, Д’икем. Оно очаровательное. Лёгкий вкус маракуйи, сладкого апельсина и мёда, с нотками дыма и кофе. Совершенно особенное. Оно однозначно стоит своих денег. — Ты хорошо разбираешься вообще во всём или только в искусстве и спиртном? — Во многом, — немного смущённо протянул Тэхён, словно это было то, чего стоило стыдиться. — Это всё из-за отца. Он с детства воспитывал во мне вкус к дорогому алкоголю. Не могу сказать, что рад этому. Но в чём, как не в алкоголе, лучше топить свои страхи и одиночество? Помню, в юности он поймал меня за распитием дешёвого виски, который я откуда-то принёс и прятал под кроватью. Бутылка вместе со стаканом вылетели в окно, а через полчаса передо мной за ужином поставили Glenfiddich и прочитали часовую лекцию, касающуюся спиртного дешевле ста тысяч вон. — Он поёжился, дёргая плечами. — Меня вообще растили как ребёнка аристократов: несколько языков, классическая музыка, гольф, верховая езда, литература, экономика, правовая грамотность, хорошие манеры, сдержанность и всё такое. Словно я должен был королеву Англии на её посту сменить. Какое-то время в нашем доме даже была строгая гувернантка, которая учила меня одеваться, и доходило до рукоприкладства, если я слишком громко смеялся или позволял себе заплакать. Мне всегда говорили, что я не должен заниматься глупостями и тратить время впустую, не имею права поддаваться эмоциям и их показывать, должен уметь держать себя. Поэтому, я уверен, все видят меня надменным, высокомерным и неприятным человеком. — Но ты совершенно не такой. — Да, но кому до этого есть дело? Никто никогда не хотел находиться рядом со мной и пытаться понять. Даже ты говорил, что не хотел бы иметь дело с таким человеком, как я. А я… Я даже не смог тебе ничего ответить. Всё, на что меня хватило, – напиться, как жалкий неудачник, и молить, чтобы меня не ненавидели. Из-за жёсткого воспитания у меня проблемы с эмоциональной составляющей, и я сам это прекрасно понимаю. Мне очень хорошо долгое время внушали, что быть улыбчивым, открытым и разговорчивым — для дебилов, что так себя ведут только недалёкие и легкомысленные люди. Я должен говорить весомо и по делу, не тратить чужое время на бессмысленную болтовню. И со временем, мне кажется, я вообще разучился общаться с людьми именно из-за этого. На самом деле всё это было довольно тяжело. А когда отец прознал, что я больше тяготею к мужскому телу, нежели к женскому, я вообще замкнулся в себе, боясь проявлять хоть какую-то заинтересованность. И раньше мне было плевать, я понимал, как ко мне относятся и почти смирился с этим, думал, что мне никто не нужен, и я научился с этим жить, но с тобой… Мне впервые за несколько лет было важно то, что обо мне думают. Думаешь именно ты. Поэтому я не мог и боялся заговорить с тобой, — его голос стал более нервный, слова вылетали быстро, словно он хотел скорее от них избавиться. — Да даже сейчас, я говорю всё это, зная, что через пару часов, когда протрезвею, или завтра, скорее всего, пожалею и мне будет стыдно. Тебе, наверное, не очень интересно слушать весь этот преисполненный жалости к себе монолог? Прости, просто ты первый, кому я вообще об этом рассказываю. Я хотел узнать про твой мир, а в итоге снова заставил всё вращаться вокруг меня. И… Блядь. Это так паршиво, — я видел, как его вдруг затрясло от эмоций. Он подхватил бокал, опустошая его полностью, как будто по привычке, пытаясь найти на его дне успокоение. — Тэхён, — он тут же поднял лицо, на котором читались взволнованность и страх, — мне ты можешь рассказывать о чём угодно, потому что больше всего всё это время я мечтал, чтобы ты не молчал. И боюсь тебя напугать, но, похоже, мой мир уже и так вращается вокруг тебя, — и его взгляд переменился, он хватал губами воздух, словно задыхается, и я видел, что ему нужны эти слова, что они отозвались куда глубже. Он опустил голову, прикрыл глаза и на губах расцвела улыбка, такая нежная и искренняя, что я не мог не залюбоваться. Мы проболтали ещё час: обо всём и ни о чём, о его детстве, о моей юности, немного о кино и книгах, в какой-то момент даже успели затронуть политику. Обсуждали Роберта Мерлья и Филипа Дика, он расспрашивал меня о тусовках и барах, о моих татуировках, спорил о граффити. А потом двадцать минут мы, не говоря ни слова, просто смотрели на розовато-голубое небо утреннего города. Как по нему легко текли первые облака и кружили ранние птицы. Почти бессонная предыдущая ночь и заставший нас рассвет давали о себе знать, всё выпитое вино давило на мышцы, веки тяжелели, а в голове набатом били мысли только о нём. Странно. Он сидел в нескольких сантиметрах, вытянув ноги, раскуривая уже третью сигарету, поджимая от холода пальчики на босых ногах, а я не мог поверить, что это и правда случилось, что я здесь. — Чего бы ты сейчас хотел? — спросил Тэхён, падая на спину и вытягивая вперёд к окну ладони, разглядывая струящийся сквозь пальцы утренний свет. — Не знаю. Может быть, большую порцию картошки фри или пиццу с грибами, а может, ещё бутылку этого вкусного вина. А ты? — А я уснуть. Просто наконец-то уснуть с тобой в одной постели. Я так давно этого хочу. Ничего ни говоря, я встал, подхватывая его ладони, помогая подняться, и пошёл за ним в спальню. Он медленно и немного неуклюже расстегнул на себе рубашку, видя, что я завороженно наблюдаю за ним. Снял часы и брюки, оставаясь только в нижнем белье. Его тело такое потрясающее: стройное, загорелое, немногочисленные родинки покрывают плечи, грудь и живот, косые мышцы красиво убегают под резинку нижнего белья, притягательные бёдра приковывают взгляд. Мне хотелось прикоснуться к нему, пройтись губами по этим выделяющимся ключицам и рёбрам. Без страсти и похоти, без сексуального подтекста, просто узнать и изучить его тело, каждую его линию и изгиб, запомнить их, очертить пальцами изящную талию. Он забрался под одеяло, а я последовал его примеру, снимая с себя всё и залезая в постель. Мы просто лежали напротив, смотря друг другу в глаза. — Ты так и не показал мне то, что хотел, когда мы пришли. — Ах, да, сейчас, — он вяло перевернулся, взял с тумбочки телефон и наушники, снова нашёл какую-то мелодию, передавая один мне и включил.

Sound: !! Max Richter Orchestra & Lorenz Dangel — On the nature of daylight !!

— На этот раз не надо ничего представлять? — Нет, — он усмехнулся, а затем стал серьёзным, — на этот раз всё должно быть так, как есть. Хочу, чтобы эта мелодия напоминала о сегодняшнем дне. — Могу я задать вопрос? — я аккуратно коснулся его щеки, проводя по ней вниз по скулам, вдоль подбородка, задевая большим пальцем нижнюю губу и снова накрывая его щёку, зарываясь в уже высохшие и чуть спутанные волосы. — Конечно, — он прикрыл глаза, прижимаясь ближе к ласке, расслабляясь. «Конечно» как ломающее все стены и преграды. Как маленький и хрупкий ключ, который подошёл к замочной скважине той двери, за которой хранится что-то безумно интересное и тайное. «Конечно» сказал мне человек, который до этого не отвечал почти ни на один вопрос, который я пытался задать. — Почему ты вчера спал на полу? — Вчера… — Тэхён помолчал несколько секунд, будто решаясь на ответ, заставляя себя сказать. — У меня небольшие проблемы со сном: я очень долго и плохо засыпаю, могу часами лежать смотря в потолок или в стену. Кстати, алкоголь в этом тоже хорошо помогает. И вчерашний день не был исключением. Ты в какой-то момент уронил подушку, а я встал, чтобы её поднять, а потом… мне ужасно захотелось взять тебя за руку, — он шептал, не открывая глаз, накрывая мою ладонь своей. — Не мог понять откуда это взялось, но ощутил, что не могу упустить шанс. Я знал, что скоро утро, через несколько считанных часов ты уйдёшь, а я так и не прикоснулся к тебе по-настоящему и вряд ли смогу снова. Час я просто держал твою ладонь и понимал, что не могу разжать пальцы и отпустить, просто не хочу этого. И сам не заметил, как уснул прямо там, на твоей подушке. Прости. Я знаю, как это выглядит. Я не псих, просто… Я просто хотел быть рядом с тобой. — Ты чудесный, — мы говорили слишком тихо, накрывшись почти с головой одеялом, создавая свой собственный маленький мир, ограниченный всего лишь его большой и мягкой постелью, ограждаясь от всего остального, что может существовать за её пределами, чтобы слышать только друг друга. Это был самый интимный момент в моей жизни: эта фантастическая музыка, которая разливалась под кожей по венам, утро, он и столько чувственности в каждом слове и прикосновении друг к другу. — Поцелуй меня, — еле слышно прошептал Тэхён, тяжело дыша. — Пожалуйста, поцелуй ещё раз. Как на мосту, словно я кто-то важный для тебя. Так, будто я могу быть нужен кому-то, — и я сразу же припал к припухлым мягким губам, которые высохли от вина. Всего лишь медленное прикосновение, нежное, мои пальцы в его волосах, его скользящие по моей шее и плечу к талии, неловко притягивающие ближе к себе, сбивчивое дыхание, трепещущие ресницы, секундный разрыв и горячий язык пробегающийся по нижней губе, а затем касающийся моего. Я не мог оторваться, зная, что просто рассыпаюсь в нём, утопаю с головой без возможности выбраться, желая не существовать больше за пределами этой постели. Забыть всё, что хотел запомнить, и всё, что хотел забыть. Стереть себя прошлого и переродиться. Отделить от себя и оставить своё прошлое за спиной. Очнуться как от страшного кошмара. Я хотел начать отсчёт своей жизни с самого начала там, в его постели. В какой-то момент он задрожал, пытаясь ухватиться за мою спину, прижаться ближе, будто я могу сейчас же исчезнуть, и я ощутил солоноватый привкус поцелуя. — Почему… — слезы сбегали по его лицу из-под опущенных ресниц. Он покачал головой, пряча лицо у меня на груди. — Мне кажется, что я счастлив сейчас. Просто оттого, что ты рядом. Хочу вот так уснуть, в твоих руках, и больше никогда не просыпаться. Я… Гу… Пожалуйста, не оставляй меня. Не ненавидь меня. Я не хочу больше… Мне не хватает сил. Я так устал и мне так страшно, а когда ты со мной, больше не чувствую, будто я один в целом мире. Даже если ты просто сидишь напротив за огромным столом. Ты мне нужен. Потому что я… Мне кажется, я влюблён. Уже несколько месяцев впервые чертовски влюблён, и я не могу ни с кем этим поделиться, даже просто об этом сказать. Меня раздирает, а что с этим делать — я не имею представления. Почему от осознания своих чувств мне больно? Почему мне кажется, что, когда я открою глаза, тебя здесь не будет, и я останусь жить с мыслью, что упустил свой единственный шанс? Или что так и не нашёл его. Прости, если всё испортил. Прости, если тебе это не нужно, но этот день… — он впился мне в спину короткими ногтями и замолчал, а я снова ощутил на коже ту жгучую боль из детства, словно розги рассекают мне позвоночник, но не мог отстраниться и не хотел. Это его боль въедалась мне в спину, как собственная. Его защитная оболочка в миг рассыпалась, являя миру обнажённые, прятавшиеся где-то глубоко внутри чувства и страхи. Всё, что, видимо, так долго давилось, заливалось алкоголем, скрывалось и отрицалось, вспыхнуло и вырвалось из него. Я не представлял, что он может быть таким, не мог даже помыслить. Тот Тэхён, который предстал передо мной в первые дни нашей встречи, и тот, что так отчаянно пытался вжаться в себя в моих руках, были совершенно два разных и непохожих друг на друга человека. Я не помню, что сказал ему тогда, но обещал, что не уйду, пока он сам этого не попросит. — Получается… В ту ночь он признался тебе в любви? — Чимин, поджав дрожащие губы, смотрел прямо на Чонгука. В его глазах читалась странная грусть и обида за совсем ему незнакомого человека. Это была совсем не та история, которую он ожидал услышать. Он никогда не был достаточно сентиментальным, да и романтика всегда была ему совершенно чужда, но странное липкое чувство растекалось в груди. Последние двадцать минут он даже не осмеливался поднять рюмку. Музыка, играющая в баре, шныряющие официанты, весёлый бармен, десятки гостей остались за бортом и перестали иметь значение. Теперь они будто по-настоящему очутились на крохотной кухне чьей-то квартиры и выкладывали друг другу свою голую душу. По крайней мере, Чон ощущал себя именно так. Слова давались не так легко, а на лице в полном объёме отражался отпечаток тоски и тяжести. — Да. — А ты? Ты ведь тоже был в него влюблён тогда, — Пак подкурил, когда образовалась небольшая пауза, а собеседник опрокидывал бокал, собираясь с мыслями. — А я промолчал. Мне не хватило смелости сказать ему о своих чувствах. Я почему-то думал, что не имею на это права. Я думал, что ощущу облегчение в тот самый миг, когда узнаю, что могу быть любим, но этого не произошло. В тот момент я просто не был готов, — Чонгук вытащил из кармана мобильный телефон и секундно глянул на дисплей, легко с толикой грусти улыбаясь и тут же пряча его в брюки. Только много позже, я понял, что встретил его в достаточно ебаный период своей жизни. Медленно и верно я падал на дно и разлагался. Я хотел научиться не отводить глаза от собственного отражения в зеркале. Тогда я не осознавал, что на самом деле стыжусь сам себя, презираю за то, кто я есть и какой путь для себя выбрал. Подбирал сотни и тысячи оправданий, вынуждая остальных, а главное, самого себя верить в них. И в тот самый момент не был уверен, что смогу выкарабкаться из той тьмы, в которую сам себя же и загнал. И иронично, мне не хотелось начать тащить его за собой. «А что, если он узнает меня лучше и потеряет интерес?», «а что, если это просто мимолётная влюбленность», «а что, если он просто слишком бурно реагирует», «а что, если наутро он пожалеет о своих словах, а я свои чувства и слова уже не смогу вернуть?», «мы из разных миров, я ничего не смогу ему дать» — вот, о чём я думал тогда. Я знал, что как только скажу, всё это станет иметь реальный вес, обретёт живой облик и я не смогу пойти на попятную. Да и знаешь, банально, зачастую даже просто признаваться в столь интимных вещах не самая лёгкая вещь. Особенно, когда ты ни в чём не уверен. Я слишком много думал для «легкомысленного» человека. Он уснул у меня в объятиях, и я ощущал тяжесть его небольшого расслабившегося тела на своих руках. Та музыка, что он включил, всё ещё играла по кругу, и всё, чем меня накрывало, — тоска и невероятная нежность. Нежность к нему. Такая невозможно дикая, которую не передать словами. Когда-то мне казалось, что я не способен ощутить такое. Как в груди чёрствого, продажного и развращённого человека может родиться нечто подобное? Но он был особенный. Я водил пальцами по его плечам и спине, вдоль позвоночника и по лопаткам, невесомо касаясь рёбер, прислушиваясь к размеренному дыханию, гладил волосы и чувствовал жар его кожи. Я проваливался всем телом в его мягкую постель и вместе с тем проваливался окончательно в ту жизнь, к которой никогда не принадлежал. Я начал осознавать, чего хочу и ради чего стоит бороться. Чтобы это был не всего лишь один случайный вечер, а, может быть, вся моя жизнь? Разве жить и бороться ради кого-то не куда более благородный смысл? Даже если этот кто-то уйдёт. Даже если он окончательно сломает меня. Проспали мы, кажется, почти около суток, потому что, когда я открыл глаза, на улице была ещё тьма, а на часах третий час утра. Я кое-как сел, свешивая ноги с кровати, пытаясь очухаться и прийти в себя. Первые минуты полторы слабо соображал, где нахожусь. Не секрет, что такие вещи мне были не в первой, поэтому я обычно пытался действовать на опережение, прежде чем окажусь застигнутым врасплох. Покрутив головой, не обнаружил рядом с собой в постели никого. Потёр глаза, и только приятный, отчего-то сладковатый аромат на ладонях тут же вернул мне память. Мне захотелось улыбаться. Я провалился в воспоминания, прокручивая в голове весь вчерашний вечер с самого начала, пока моё внимание не привлекла тонкая полоска света, пробивающаяся из приоткрытой двери ванной комнаты. Я нашёл его там. Растрёпанный, чуть помятый и заспанный, очаровательно милый, в одном нижнем белье, он стоял, опёршись ладонями о раковину, и смотрел на себя в зеркало. Мне показалось, что он провёл так последние несколько минут, собираясь с духом, чтобы снова вернуться в спальню. — Доброе… Утро? — тихо прошёл внутрь, прислоняясь к дверному косяку и с новым неподдельным интересом разглядывая его с ног до головы. Прости, конечно, но его босые лодыжки показались мне чем-то чертовски сексуальным. А напряжённые бёдра, выпирающие лопатки из-за сгорбившейся спины, и явная выпуклость на нижнем белье — дикость. — Привет, — вполголоса прохрипел Тэхён, вздрагивая, поджимая губы и неловко поворачивая ко мне голову. Я боялся одного: что наутро он пожалеет, начнёт испытывать неприязнь ко мне, решит, что поторопился и прогнулся. — Может быть, позавтракаем или уже поужинаем, не знаю, как принято называть приём пищи в это время суток? — он снова лишь сдержанно кивнул и отвернулся к раковине, открывая кран и подставляя под ледяную воду ладони. Я пытался вести себя непринуждённо, делая вид, что не взволнован и у меня не дрожат ноги. — У тебя в доме есть яйца и помидоры? Могу гарантировать, что приготовлю такую вкусную шакшуку, что потом ты не захочешь завтракать чем-то другим. Хорошо бы ещё найти лук и перец. — Ночью я вёл себя жалко и неподобающе, как настоящий кретин. Ты мне ничем не обязан, и я… — в одно мгновение он стал снова натягивать на себя эту защитную маску, с которой попрощался ранее. И я не мог его винить, опьянение сошло, момент себя изжил, и он почувствовал стыд и неприязнь к тому, насколько сильно позволил дать себе слабину. Кто хоть раз в жизни не стыдился того, что наговорил по пьяни? Особенно, когда показал кому-то свою боль и слёзы. Не успел он продолжить фразу, как я оттолкнулся от двери и оказался около него, обвивая руками со спины и наклоняясь к уху. — Не нужно. Тебе больше незачем быть таким со мной. Всё хорошо, — он прикрыл глаза и протяжно выдохнул, пытаясь расслабиться. Нельзя стать по щелчку пальцев другим человеком, нельзя из всегда замкнутого за одну ночь стать душой компании, как и доверие, это приходит постепенно. Но я хотел заставить его начать делать эти шаги со мной. В ту минуту мне хотелось окружить его теплом и заботой, чтобы он забыл обо всех тревогах и сомнениях. Подставить плечо, поймать его и поднять, чтобы он раскрывался. — Могу я? — Чуть отстранился, наклоняясь к его шее, тихо касаясь её губами, дожидаясь разрешения. Он отвёл голову в сторону, вытягиваясь, и это было лучше любого согласия. Аккуратно и неспеша прошёлся поцелуями по тонкой коже, ощущая стремительную пульсацию, по плечу и обратно, возвращаясь к чувствительной зоне за ухом. Руки медленно гуляли по его груди, очерчивая рёбра, и когда я спустился непозволительно низко, задевая кромку нижнего белья, он резко втянул воздух и подался бёдрами назад, врезаясь в меня. Тебе не нужно объяснять, что, как правило, случается с мужчинами по утрам, поэтому я свой сдавленный стон сдержать не смог. Я испугался, что в этот самый момент сдал себя с потрохами и он отпрыгнет от меня со скоростью света, но этого не произошло. Напротив, он прижался сильнее, отклоняясь назад, прислоняясь спиной к моей груди, откидывая голову на плечо. Боже, в тот момент я ощутил себя всемогущим. Я видел его опущенные ресницы и приоткрытые губы в отражении зеркала. В желудке что-то сжалось, давно я не испытывал такой жар и срывающийся пульс от возбуждения. Если бы существовала возможность начинать каждое утро так, я бы отдал за это всё. Продолжал впиваться в его шею, прикусывая нежную бронзовую кожу, начиная забывать о самоконтроле, горячее желание растекалось по венам. Я достаточно давно хотел ощутить его, услышать сладкие вздохи, мечтал хоть об одном стоне, предназначенном только мне. — Скажи нет, я остановлюсь и пойду готовить завтрак, — он промолчал, выгибаясь, всем видом показывая, что так же, как и я, заканчивать на этом не желает. Его пальцы сжали холодный мрамор раковины, сухожилия напряглись и вены выступили на руке. Ощущал, как в горле пересыхает и кровь бурлит в жилах. Я давно забыл, что значит испытывать настоящее неподдельное возбуждение от одних лишь прикосновений к другому человеку. Получать удовольствие от того, что ты видишь и чувствуешь чужую реакцию, ловишь каждый глубокий вздох. Как приятно горит лицо и ломит от слабости руки в такой момент. Провёл пальцами вдоль резинки белья, поддразнивая, но скорее лишь сам себя, заставляя это пламя внутри разгораться и вспыхивать, опаляя лёгкие изнутри. Готов поклясться, если бы я выдохнул чуть сильнее, то почувствовал бы дым, вылетающий изо рта. Огонь, выкидывающий свои языки. И когда я, прикрыв от накативших эмоций глаза, спустил руку ниже, обводя кончиками пальцев головку через ткань, Тэхён вздрогнул, делая мелкий вдох и задерживая дыхание. Он вскинул свободную руку, заводя за голову, запуская пальцы в мои волосы. Я видел, как он тяжело сглотнул, и ощутил, как сжались бёдра. Скользнул ниже, по всей длине, не торопясь, смакуя это удивительное чувство, скорее, даже восторг и наслаждение оттого, что могу его коснуться, узнать эту твёрдость и эта влажность в руке, понять и запомнить места, от прикосновений к которым по нему прокатывается волна мурашек, где он начинает задыхаться. — Ух. Аж в жар бросило! Какой он? — резко перебил Чимин, протяжно выдыхая и наигранно обмахиваясь ладонью. — Кто? — поперхнулся Чон. — Член. Я хочу знать, какой у него член. — Бать, ты ёбнулся? Скажи ещё, что хер только на картинке одним глазком видел. — Слушай, раз начал, давай рассказывай всё. Я визуал, и мне жизненно необходимо знать, какой у него член, чтобы понять, что он за человек, — слишком серьёзно и вдумчиво для человека, выпившего уже двенадцатый шот, произнёс Пак, стуча кулаком по барной стойке, отчего даже на него повернулся бармен. — Ты психолог-членовед? Определяешь генетическое древо, психологические заболевания и основы характера по виду мужского пениса? Небось ещё по венам на хую судьбу предсказываешь? — подавился смехом Чон, закатывая глаза. — Так оно и есть! Вон видишь, там ещё Glenfiddich несут? Это тебе. Так что не скупись на подробности для старого одинокого юноши! — Он сощурился, словно был в следующую секунду готов впиться своему собеседнику в горло, лишь бы он выложил ему всё, что он захочет. Он… Блядь, оказывается, это смущает. Он был идеальный, если так можно сказать. Не слишком большой, но идеально лежащий в моей руке. Чертовски горячий, твёрдый, но с упругой головкой. Даже через ткань ощущались набухшие и прорисовавшиеся вены, извивающиеся по внешней стороне. Тэхён прижимался всё ближе, иногда подаваясь бёдрами вверх, задевая меня, от чего искры плясали в висках. Жар поднимался по животу, изламывался под солнечным сплетением, расходился ветвями по груди, забираясь под ключицы, медленно протекая по позвоночнику и разрываясь, как снаряд, в голове. Я всё ещё продолжал зацеловывать его шею, иногда преступно поглядывая в зеркало, чтобы изучать, запоминать, впитывать, чтобы умирать от того, какой он невозможный, когда возбуждён. И мои руки на нём. Они смотрелись божественно. — Скажи нет, — шептал ему на ухо, сам не зная зачем. Я не хотел останавливаться, и я даже был не в силах. Меня уже несло, рассудок затуманивался, и всё, чего я жаждал, — это стон. Яркий, может быть, даже тихий, быстрый, но настоящий. Рука сама подцепила резинку нижнего белья, приспуская его, заставляя член выпрыгнуть из ткани и красиво качнуться вверх-вниз. Обхватил его ладонью, чувствуя безумно нежную гладкую кожу, уже чуть влажную. Тут же оторвал руку, поднося к собственным губам, облизывая пальцы и возвращая обратно. Обводя кончиками среднего и указательного головку, касаясь уздечки, чуть сжимая, от чего Тэхён тихо зашипел, сжимая между пальцев мои пряди, сильнее вдавливаясь в меня. Грудь поднялась на вздохе, и вычертила все линии его тела. Я обхватил его целиком, ведя кулаком по всей длине, сначала медленно, затем набирая и выстраивая определённый темп, подстраиваясь под него. Он сам толкался навстречу, тяжело дыша, так тихо, словно боялся, что нас может кто-то услышать. Будто, если он издаст хоть один звук, всё вмиг разрушится и закончится. Похоть застилала глаза, я уже сам откровенно начинал задыхаться, притираясь к нему всё ближе, мечтая спустить бельё и ощущать скольжение кожи о кожу. Он так правильно двигал бёдрами, что оставалось совсем немного. — В тот вечер, когда звонил мне, ты… Ты ласкал себя? — не знаю, как это воспоминание всплыло в такой момент, но я ощутил, что должен это спросить. — Да, — хрипло выдохнул Тэхён, с очередным толчком, будто на автомате, совершенно не соображая. — О чём ты фантазировал? Расскажи, — вся эта игра подхватывала и уносила куда-то в прострацию. Меня обуревало желание знать о его фантазиях, о чём он думал, как себе это представлял. Что я могу для него сделать и что бы он позволил, чтобы я наконец-то услышал это заветное «о, да». Он лишь отрицательно покачал головой, что-то неразборчиво мыча, по и без того розовым щекам ещё больше пополз румянец. — Тогда покажи. — Нет, я… — Прошу, — перехватил его ладонь, сжимающую моё бедро, направляя, вынуждая его взять себя, скользя вверх-вниз. Господь. Я наблюдал через зеркало, как дрожит его нижняя губа и трепещут ресницы, как он сам в едином темпе двигает пальцами у самого верха, прекрасно зная, как ему нравится. И это было слишком горячо, в жилах уже жгло, я смотрел, задержав дыхание, и ощущал, что сейчас, кажется, умру. Он всё ещё двигал бёдрами, каждый раз врезаясь в меня, притираясь, заставляя на секунду повисать над пропастью. Я не выдержал, уронил лицо в изгиб его шеи, прислушиваясь к совсем лёгким постанываниям, еле слышным, запуская свободную ладонь в своё нижнее бельё. Мне хватило двух или трёх резких толчков в собственный кулак, чтобы заискрило перед глазами. «Боже, Тэхён» — единственное, что неконтролируемо вылетело на эмоциях. Когда пришёл в себя и поднял лицо, он всё ещё двигал ладонью, стараясь догнать это сладкое чувство эйфории. Он стиснул зубы, тяжело дыша, брови сдвинулись, милая морщинка залегла между ними, и мне эгоистично захотелось замедлить этот момент и довести его до пика самому. Не задумываясь заменил его руку своей всё ещё влажной, второй скользя вдоль груди к шее, обхватывая его подбородок, чуть поворачивая и шепча в ухо: — Открой глаза, — он слишком послушно выполнил мою просьбу, приподнимая ресницы и впервые встречаясь лицом к лицу со своим отражением напротив. Я видел, как он заглянул в мои безумные глаза, а затем скользнул взглядом от своего лица ниже, мельком облизываясь и приоткрывая губы. — Посмотри, какой ты красивый. Какое у тебя тело. Как напряжены все мышцы, выступают косточки, как пот бежит по груди. Посмотри, как чертовски сексуально твой член выглядит в моей руке. Кому-нибудь ты позволял видеть себя таким? Это самая красивая картина в моей жизни. Лучше Караваджо, Тулуз-Лотрека, Айвазовского. Позволь себе быть собой, не сдерживайся. Я хочу тебя услышать. И ему этого оказалось достаточно, откровенного и заводящего вида собственного тела, на которое, я уверен, он никогда не смотрел под таким углом, моих ладоней на его теле, быстрого темпа, горячего дыхания рядом с ухом, того, что я сам кончил из-за него минутой ранее, он дёрнулся, пытаясь изогнуться, привстать, снова закрывая глаза, вытягиваясь всем телом, глотая воздух и на издыхании выдавая тихий, но протяжный стон, мягкий и невероятно ласкающий слух, и снова это самое лучшее, что я слышал в своей никчёмной жизни, «блять, Чонгук». Он подрагивал и сжимался, стискивал одной рукой моё бедро, а другой хватался за руку на его шее, когда я делал последние медленные движения, продлевая его удовольствие. Как же, мать моя, блядь, это было красиво. Кажется, я тогда почувствовал, что готов завестись снова. Он расслабился, обессилено падая в мои объятия, позволяя его поймать. — Может, позже позавтракаем? Если честно, я не голоден, — краснея и пряча лицо, он развернулся через пару минут, утаскивая меня за собой обратно в спальню, затаскивая под одеяло. В принципе, чего и стоило ожидать, мы минут двадцать целовались, а потом всё повторилось. Только на второй раз он шептал «ещё, прошу, ещё», медленно водя пальцами по мне, а после беря нас вместе. Это было божественно. Секса в моей жизни было много, но никогда не ощущал ничего подобного. И, я уверен, всему виной мои чувства. В тот день мы не зашли далеко, но даже это доставляло безумное удовольствие, его пальцы, пиздец. В итоге мы снова уснули и проснулись уже, как нормальные люди, около десяти утра. В его доме удачно нашлось всё, что нужно для завтрака, он по достоинству оценил мои кулинарные способности (несмотря на то, что это почти единственное, что я умею готовить), немного поговорили, я пытался не смущать его серьёзными и личными разговорами с утра, особенно улавливая то, как ему немного неловко. Мы попрощались около часа дня, потому что мне нужно было на работу к пяти, договорившись, что через два дня, в пятницу, в восемь вечера, мы встретимся всё в том же Мёндоне, на двенадцатом этаже отеля «Консорсус». Эти два дня тянулись невероятно долго, потому что я проводил их за работой, но в невыносимом и томительном ожидании скорейшей встречи с ним. Я не мог ни о чём думать, ни на чём не удавалось сконцентрироваться. Приходил домой за полночь, падая лицом в подушку, желая скорее уснуть и прожить следующий день, чтобы в пятницу, хоть пешком, взбежать на тот чёртов этаж, и заключить его в объятия. В пятницу, когда часы на руке отбили последние несколько секунд до восьми, я уже стоял перед дверью с трясущимися ногами и улыбаясь, как придурок. Я не мог понять почему, но всё во мне так клокотало от волнения и предвкушения, словно мы видимся впервые спустя несколько лет. Я не знал, чего ждать за дверью, но главное, что я знал, что там он. Он пришёл ради встречи со мной. И это грело больше всего. Я порывался постучать, поднося руку, как дверь скрипнула. Она оказалась незакрытой. Я тут же толкнул её и прошёл внутрь. Всё, что меня встретило, — благоговейная тишина, полный мрак, запах табака и изящный силуэт около всё того же большого окна. Тэхён стоял ко мне спиной, держа в одной руке бутылку за горлышко, а второй раскуривая сигарету, смотря на город перед собой. Скинув обувь и пальто, я тихо прочистил горло, давая понять, что он уже больше не один. Он даже ухом не повёл, словно специально делая вид, что не заметил моего появления. Лёгким движением руки он сделал последнюю затяжку и затушил окурок прямо об чистейшее стекло, роняя его на пол. И только когда зрение потихоньку стало привыкать к темноте, я увидел, что он стоит совершенно обнажённый. У меня дыхание перехватило, трахею зажгло, меня будто со всей силы хлестнул по лицу, банально я вспыхнул. Стоял там у дверей как вкопанный, теряясь, просто разглядывая его силуэт. Он медленно, чуть покачиваясь развернулся, припадая одними лишь лопатками к стеклу, чуть изгибаясь и поднося к губам бутылку, но не решаясь выпить. — Ты хотел попробовать Шато Д’икем, — я уловил, что он мельком облизнулся, — и узнать о чём я фантазирую… — он многозначительно оборвал фразу, словно я сам должен был закончить её за него, обхватил губами горлышко бутылки, делая шумные глотки, отрываясь так, что несколько кроваво-красных дорожек сразу выбежали из его губ и устремились вниз по шее, очерчивая грудь, изламываясь около пупка и скользя по животу к бёдрам. — Правда его уже осталось не так много, — Тэхён покрутил бутылку и снова поднёс к губам, сверкая в темноте игривой и зазывающей улыбкой. У меня голова в тот момент сама отключилась, я просто двинулся вперёд, желая скорее протянуть к нему руки, вытащить эту чёртову бутылку, сделать несколько глотков и втянуть его в поцелуй. Но как только я оказался рядом, он чуть закинул голову, приоткрывая рот и наклоняя бутылку так, что всё содержимое ударилось об язык и тут же потекло по телу. — Господи, это же Д’икем, изверг, что ты твори… — я тут же подхватил его, падая на колени, хватая губами вино с его груди и живота, ощущая его терпкий и яркий вкус, вперемешку со вкусом его кожи, увлечённый проходясь по солнечному сплетению, кубикам пресса, около пупка, вдоль косых мышц, подхватывая капли на внутренней стороне бедра, катящиеся к колену, слизывая их, совершенно не замечая, как сверху доносятся лёгкие стоны, а он уже специально тонкой струйкой льёт вино себе на грудь. Хитрый и пьяный. Когда только успел напиться и для чего? Смелости набраться? Но меня эти вопросы уже не волновали, я был очарован и чертовски заинтригован, поддаваясь правилам его игры. Не требовалось много внимательности, чтобы заметить, что он уже был изрядно заведён, да и я сам не отставал. Расстегнул собственную рубашку на пару пуговиц, ослабил ремень и брюки, обхватил его бёдра, останавливаясь в считанных сантиметрах с приоткрытым ртом, поднимая вверх глаза, ловя его затуманенный, жадный и жаждущий взгляд. С такого ракурса он выглядел дьявольски привлекательным, манящим, развратным и пошлым. Это была та его сторона, которая в один миг снесла мне голову от чувств и страсти. — Я не распробовал вино, — высунул язык, придвигаясь ближе, почти касаясь его, и Тэхён отвёл руку в сторону, наклоняя надо мной бутылку, и о, мой бог, это был тот момент, в который, мне кажется, у меня поехала крыша. Несколько капель попали на губы, я тут же машинально сглотнул и наклонился вперёд, беря его в рот, проводя языком по кругу, хватая и слизывая все ещё летящие капли, наклоняясь глубже и выпуская изо рта, а он изогнулся и застонал, впервые громко, будто больше незачем было держаться, словно это был первый и лучший минет в его жизни. На секунду остолбенел, будто меня приложили по голове, понимая, что ситуация с собственным возбуждением слишком сгущается. Бог, как я мечтал ему отсосать в этом тесном номере, чтобы он смотрел только на меня, чтобы впивался пальцами в мой затылок, властно заставляя брать глубже. Мечты имеют свойство сбываться. Я делал это медленно, самозабвенно, отключаясь от реального мира, концентрируясь лишь на звуке его голоса, напрягающихся бёдрах под пальцами, руке, которая неуверенно чуть подталкивала и пыталась контролировать ритм. Выпускал на мгновение, помогая себе рукой, чтобы просто поднять глаза и заглянуть в его лицо. Я знал, что делаю всё правильно. Ему не нужно было много, долго и глубоко, хватило нескольких плавных движений у самого верха, чтобы Тэхён уронил бутылку, начал судорожно хвататься за стекло, вскидывая голову. — Привстань на носочки, — хрипло скомандовал я, — давай же, так будет ярче. — Он последовал моему совету, выгнулся, поднимая одну руку над головой и упираясь в стекло, второй впиваясь в моё плечо, пока я двигал ладонью напротив своего лица. Его ноги задрожали, словно земля начала раскалываться, вены проступили на предплечьях, живот втянулся, он приоткрыл рот, не способный выпустить из себя ни звука, переставая дышать, ударяясь затылком об окно, дёргаясь и приходя. Обожаю этот момент. Обожаю за ним наблюдать. Кто бы что ни говорил про удовольствие в процессе, прелюдию и прочее, кульминация всегда самая горячая, красивая, возбуждающая, взрывающая тебя изнутри, вскрывающая самое порочное и сладкое. Я никогда не получал столько восторга от чужого удовольствия. Чистый кайф. Он расслабился, тут же сползая по стеклу, опускаясь на колени и падая вперёд, ко мне в руки. Тэхён тяжело дышал, пытаясь прийти в себя, периодически вздрагивая от ощущений, впиваясь зубами в моё плечо. — Знаешь, я, похоже, люблю тебя, — тихо прошептал я, поглаживая его по затылку и спине, вдыхая аромат кожи и сладкого вина, оставшегося разводами на плечах. Это признание, может быть, совершенно неуместное в тот момент, такой не романтичный и не подходящий, вырвалось само и так легко, будто я говорил ему это каждый день. Меня просто осенило, что он должен это знать именно сейчас и я не могу больше об этом молчать. Он замер, пытаясь отстраниться, поднять глаза, но я не дал, прижимая его к себе ближе. Захотелось разрядить обстановку, не придавать этому так много значения. — Слушай, в следующий раз, когда захочешь, чтобы я тебе отсосал, давай использовать вино подешевле. — Замолчи, — тихо хихикая, прошептал он, сильнее впиваясь в моё плечо и одновременно упираясь дрожащим кулаком в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Нет, ну вот тот австрийский рислинг хорошо бы подошёл, но Шато, кощунство же. Хотя, в принципе, мы можем попробовать ещё разок Моёt, может, тогда он мне начнёт нравиться. — Всё, заткнись, пожалуйста, замолчи, — он привстал, кинулся на меня, опрокидывая на спину, впиваясь в губы горячим поцелуем, забираясь на меня, притираясь. Собственное возбуждение никуда не делось, и поэтому меня снова кинуло в жар, от его обнажённого тела на мне, в моих руках, под пальцами. Эта бархатистая, горячая и чуть влажная кожа. Меня начинало крутить и выламывать кости до безумия. — Я хочу тебя, — прошипел ему в губы, подхватывая под бёдра, вставая и роняя на идеально застеленную постель, нависая сверху, быстро стягивая и с себя одежду, откидывая куда подальше. Она мне больше не пригодится. По крайней мере не сегодня. Заметил краем глаза на тумбочке смазку и маленькую пачку презервативов. У меня в глазах от осознания потемнело. На этот раз всё было серьёзно. Я нависал сверху, а он тут же ухватился за мои бёдра, оглаживая по внутренней стороне, аккуратно пальцами касаясь члена, невесомо проводя по нему вверх, от чего я вздрогнул и выгнулся. Это было так чертовски приятно. — Ты хочешь быть сверху или снизу? — Хочу… Хочу попробовать… Снизу, — неуверенно сказал Тэхён, прикрывая глаза и закусывая губу, словно я мог ему отказать. Мы застонали в унисон, когда я вошёл. Боже, это было охуенно. Я двигал бёдрами, выбивая из него дух. Он стонал так громко, хрипло и отрывисто, как в последний раз, так, как я мечтал. Царапал мои плечи, распахивал глаза, когда я входил чуть глубже и резче, а потом начал поддаваться темпу, сам вскидывая бёдра. Время растворилось, мир поплыл, я видел только его и слышал только наши голоса. Мне никогда не было так безумно хорошо. Это была самая длинная и невероятная ночь за всю мою жизнь… Вот. — Так и чем всё закончилось? — крутил руками Чимин, закусив губу от восторга, ёрзая на стуле и во все глаза смотря на Чонгука. — Я кончил. — Да блядь! — он заверещал во всё горло, подпрыгивая, стуча по столу и начиная смеяться, — Дебил, твою мать! Я не об этом спрашивал! — Ну чего ты ожидал услышать? — Блядь! Хватит повторять мои слова, козёл, это уже не смешно, — он заливался во весь голос, пытаясь успокоить истерику. — Я серьёзно, Гу. — Не знаю. Для меня это … Извини, подожди минутку, — Чон поднял указательный палец, в очередной просьбе подождать, достал из кармана мобильный телефон и приложил к уху. — Да. Я помню. Зашёл выпить с Чимином. Я тебе о нём рассказывал, он хороший. Обязательно. Выбери сам, ты знаешь, я съем всё, что ты приготовишь. Нет. Нет. Нет, я не буду брать тебе джин. И виски не буду. И даже Шардоне нельзя, Тэхён! Мы же договорились. Хорошо, я скоро буду. Целую! — он сбросил и сунул телефон обратно, поворачиваясь как ни в чём не бывало. Ошарашенный Чимин минуту смотрел на него в упор с выпученными глазами. — Это… Это был?.. — Он, — улыбаясь во всё лицо, произнёс Чонгук, поднимая свой бокал, незримо чокаясь с другом и опрокидывая его до дна. Не знаю как, но после той ночи всё завертелось само собой. Несколько встреч, моё признание, бесконечные свидания, ночные переписки, он срывался ко мне посреди ночи, а я ехал к нему. На деньги, которые он давал мне за первые встречи, я оплатил себе школу режиссуры и тут же бросил работу, навсегда забывая о том мире, в котором жил. Через несколько месяцев я переехал к нему. Не всё всегда было гладко, нам через многое пришлось пройти. Страхи, сомнения, неуверенность, призраки прошлого, ссоры, и мы всё ещё иногда боремся со всем этим, но уже не каждый по отдельности, а вместе, взявшись за руки. Завтра начинается фестиваль, на котором выходит мой первый фильм, а он… Ну, он теперь мой муж. Вот уже два года. Из «интересного клиента» превратился в мою семью и самого важного в моей жизни человека. Рядом со мной он расцвёл, стоило лишь приложить немного усилий, дать чуть больше внимания и доказать, что я искренен в своих намерениях, как когда-то настороженный, молчаливый, напуганный и холодный парень стал самым нежным, любящим и заботливым. Не знаю, где бы я был, не знаю, какой бы была моя жизнь, если бы в тот роковой вечер я отказался от встречи в маленьком отеле в Мёндоне. Но я знаю одно, я принял единственно верное решение и всегда буду за него благодарен. Он то, что заставляет меня вставать по утрам, то, ради чего я всё ещё дышу, ради чего готов драться до смерти. И, если меня однажды спросят, что навсегда изменило мою жизнь, я не задумываясь отвечу: «Консорсус».