Макиавеллизм никогда не выходит из моды

      Врываясь в лабораторию с двумя чашками кофе в восемь утра, меньше всего Гермиона ожидала увидеть там непринужденно развалившегося на кушетке Эйвери. Пока Тео в своем белоснежном халате сосредоточенно переливал зелье из одной пробирки в другую, Уильям что-то вещал о журналистике.       Отмерев, Грейнджер прошла к столу и с фальшивым энтузиазмом воскликнула:       — Доброе утро!       У Теодора выразительно взлетела бровь. Он снял защитные перчатки и взял кофе из ее рук, в то время как Эйвери принял вертикальное положение, но остался сидеть.       — Доброе, Гермиона, — уголок губ Уильяма приподнялся. — Чем обязаны?       Эмм? Я должна объяснять свое решение навестить друга?       Грейнджер неопределенно повела плечами.       — Просто заскочила.       — Волнуешься? — понимающе отозвался Тео.       — Мне нужно отвлечься.       — Присоединяйся, — приглашающе махнул рукой на место рядом с собой Эйвери. Гермиона даже на секунду пожалела, что не отдала ему свой кофе, как подобало бы приличной леди. Лишь на секунду. Крохотную. Помутнение быстро прошло: Гермиона не делится кофе. Особенно по утрам. И в состоянии повышенной нервозности.       Она скрестила лодыжки, усаживаясь на мягкие подушки, и заинтересованно вскинула взгляд.       — Так о чем был разговор?       — Обсуждаем существование независимой журналистики, — Тео с нескрываемым удовольствием отпил из кружки и повернулся в их сторону, вытягивая ноги.       — В теории?       — На практике.       — Хм. — Грейнджер прикусила нижнюю губу в раздумьях. — Скорее всего, это невозможно.       Эйвери усмехнулся.       — Я говорил Теодору то же самое.       Нотт покачал головой.       — Почему? Есть издания, автономные от корпоративных интересов. Как минимум «Черное зеркало».       — Это сложный вопрос, — поморщила нос Гермиона. — По сути, независимость подразумевает свободу, но абсолютной свободы не бывает, даже если спонсированием газеты занимается только владелец и остальные не лезут в нее со своим мнением.       — Если финансирование идет из одного источника, значит, газета обособлена от влияния акционеров.       — Да, но еще существуют социальные нормы и давление в связи с ними, есть иски о клевете... Вспомни, сколько Драко разбирался с этим в прошлом году. А законы, написанные на коленках? Все равно приходится придерживаться рамок, это исключает свободу действий и решений.       — Может быть, ты права... — протянул Тео, бросая колючий взгляд на чрезмерно улыбающегося Уильяма.       — Независимая журналистика — это идеализированный феномен. Он возможен, — неуверенно покачала головой Гермиона, будто сомневаясь в правильности формулировки, — но только в случае выполнения всех пунктов сразу, — повернула руку ладонью вверх, — создания проекта ради идеи, — загнула первый палец, — полностью самостоятельного финансирования, по большей части убыточного, — второй, — четкой убежденности, что тебе нечего терять, — третий. — Иначе...       — И все это подводит нас к тому, что вероятность воплощения этой задумки такая же, как явление Мерлина народу, — произнес Эйвери, а затем вызвал эльфа и заказал завтрак. По-видимому, ему надоело ощущать распространившийся на всю лабораторию запах кофе.       Несмотря на метафорическое сравнение, Уильям был точен. На данном этапе независимая журналистика — событие редкое, фантастическое и в полной мере искаженное в людских взорах. Историки, вместо того чтобы изучать процесс в стороне, продают нам свою субъективность под эгидой присвоенного статуса об образовании. А остальные... Остальные во времена радикализма приравнивают независимость к предательству.       В воздухе витало спокойствие, будто она оказалась дома. Удивительно, насколько комфортно она чувствовала себя сейчас: в чужом замке, в такой компании... Но она бы соврала, если бы не признала, что изначально шла сюда именно за этим.       — Говорят, в Хогвартсе ввели новый предмет «Диалог с магией». Рассказывают о том, как следует любить родину, — перевел тему Нотт.       — Об этом только ленивый не сообщил. Звучит так, будто они там беседуют со спиритической доской. — Наткнувшись на непонимающие взгляды, Гермиона махнула рукой. — Неважно.       — Ну, ожидаемо, они и раньше продвигали политику толерантности. А молодые умы всегда были самой податливой почвой, — пробормотал Эйвери, забирая поднос у прибывшего эльфа. — В целом, это неплохо.       — Неплохо, — кивнула она, — если бы они еще объясняли разницу между родиной и страной. Родину любить не сложно, сложно любить страну, что для тебя тюрьмы строит.       — Недавно ты сама была по ту сторону стены, Гермиона, — мягко заметил Уильям, отправляя в рот кусочек бекона.       Грейнджер поджала губы. Правда, как бы гладко она ни была подана, резала больно.       — Мы говорим о глобальном или о частном? — выпрямляя спину, уточнила она. Тело напряглось, бессознательно готовясь защищаться. — Потому что для справки: я не жалею о прошлом. Практически каждый из вас заслуживал срока, что получил. Жаль только, что получили не все.       — Гермиона, — Нотт бросил на нее осуждающий взгляд.       — Что? Хочешь, чтобы я лгала? — ухмыльнулась Грейнджер. — Глобально, я не отрицаю, что сама была той заблудшей до недавнего времени. — Она на миг раскинула в сторону руки, после сложив их снова вместе. — Все дело в пузырях.       — Пузырях?       — Если задуматься, то каждый из нас находится в своем пузыре и соприкасается только с определенными чужими пузырями вовне. В этих пузырях есть свое понимание реальности, свое прогрессивное движение, мнения, свой стиль жизни. — Из груди Грейнджер вырвался тяжелый вздох. — Когда ты находишься только в этих пузырях, тебе кажется, что весь остальной мир идентичен вашему. Так и происходит аберрация сознания. Удел многих, — легкое приподнятие плеч, — да и я не исключение, — горькая усмешка, — только потом, когда происходит встряска, любая: преследования Министерством, теракты... или война — ты кое-что понимаешь. Оглядываешься в поиске поддержки, а ее нет. Ничего вокруг нет. Ничего, кроме парализующего понимания, что реальность для других все это время была иной.       — Возможно, стоит сказать Поттеру спасибо, — хмыкнул Эйвери. — Геноцид заставил вас выползти из норы.       — Уильям, — одернул его Теодор.       — Все в порядке, Тео. — Грейнджер повернулась к Эйвери, смело встречаясь с ним глазами. — Во-первых, да, хорошо, что есть границы, через которые мы не можем переступить, и приходится переосмысливать немало вещей. Во-вторых, это не геноцид. Если уж мы перешли на язык терминологии, то происходящее можно назвать геноцидом только для фанатиков, чем удачно пользуется Риддл в своих речах для Пожирателей.       — И в чем же выражается обоснование такой позиции, Гермиона?       Издевательские нотки в его тоне можно было легко списать на высокомерность, но Уильям Эйвери был гораздо более сложной персоной.       — Истребление чистокровных — это не геноцид, это же не уничтожение всех, владеющих магией. Только касты, — влез Нотт со своим мнением, перемешивая бурлящее в котле зелье.       — Именно. Вот если бы они ликвидировали все подгруппы или хотя бы изолировали с последующим планом по истреблению, как это хотел сделать Гриндевальд с маглами, то мы могли бы называть это геноцидом.       — Как я понимаю, высказываний Лорда ты придерживаться вечером не будешь?       Гермиона наклонила голову в снисходительной манере, словно спрашивая: «За кого ты меня держишь?», чем вызвала удовлетворенный смех Эйвери, прервавшего поглощение завтрака.       — Хорошо-хорошо, я понял.       — Как будто бы Том стал так делать. Давайте будем честны, подобные речи подходят только для радикалов и «жертв», — искривленная гримаса на секунду зависла на лице Гермионы, — которые хотят слышать гипертрофированную версию своей трагедии. Тех, кто изначально предрасположен к определенной точке зрения.       — Это правда, — одобрительная улыбка скользнула по губам Уильяма. — На самом деле все просто: продай им свой товар в глянцевой обертке того, что они желают видеть. Закрой сделку, и они станут твоими постоянными покупателями.       — Переубедить, посеять сомнения и продать. Да-да, знаю. Это более тонко, поэтому и сложнее.       — Ты справишься, — уверенность в голосе Тео ласковым касанием потрепала ее тревожное настроение. Было немного удивительно слышать это от него. Видимо, в отсутствие Драко Теодор взял на себя роль животного для ее эмоциональной поддержки. Ладно. Это грубо. На самом деле она была ему благодарна, хоть и относилась к попытке критически. — Ты создана для этого.       — Для чтения речей с бумажки на трибуне? — скептично отметила Грейнджер. — Проходили уже...       — Для того, чтобы отменить эвтаназию мнения.       Она прибавила к посылу скептицизма выгнутую бровь. Не слишком ли благородно это звучало?       — Ладно-ладно, — веером расправил пальцы Тео, — для того, чтобы они съели любую правду из твоих рук. Точнее рта.       Она задумчиво перевела взор в пустоту.       — Люди слушают тебя, Гермиона. Слушают не просто так — они доверяют. Конформным массам необходимо идти за лидером, на чьи слова они могут положиться. А в тебе есть нечто такое...       Затянувшуюся паузу Теодора прервал Эйвери, подсказывая:       — То же, что есть у нашего Лорда.       Взгляд Тео был недовольным. И многозначительным.       — В целом... можно сказать и так.       — Чудно, — фыркнула Грейнджер, поднимаясь с кушетки. — Знаете, если вы собираетесь продолжать нести подобную чушь, вам стоит быть поизящнее. Слишком четко чувствуется фирменный стиль автора. А мы с моим остывшим кофе уходим на поиски того, кто не имеет привычки портить настроение с самого утра.       — Стой, ты же не думаешь, что Риддл мог нам приказать...       — Ага, — она с ухмылкой захлопнула дверь, обрывая последовавшие возмущения Теодора.

***

L.E.J., Sofiane — Par ego

      Если бы Пэнси давала название этой сцене многосерийного фильма, то она определенно обозначила бы ее как «Что-то пошло не так».       Простой план для простой операции. Роули жил в среднестатистическом пригороде, где соседи приносят друг другу лазанью на ужин для поддержания хороших отношений. Никакой охраны, никаких злых собак или трехметровых заборов. Элементарная задача, выполнение которой должно было занять от силы минуты три.       Зайти, вырубить, переместить с помощью портала.       Это выглядело оптимистично и легко до того момента, как они оказались в конце аккуратной, вылизанной, словно по шаблону, улицы. Осмотрелись, прошли несколько домов и наткнулись на неожиданную картину — охрану у дома Торфинна Роули.       Какого черта?       Паркинсон бросила обеспокоенный взгляд на Люциуса, однако он смотрел не на нее.       — Кристоф, — медленно протянул Малфой, — ты же говорил, что Аврорат за ним не присматривает...       Мужчина по другую сторону от нее заметно нервничал, ну или дергавшееся с завидным постоянством веко являлось его очаровательной особенностью.       — Мы проверяли несколько раз, — кадык подскочил при сглатывании, — все было чисто.       — То есть сегодня у них какой-то особенный день?       — Праздник урожая?.. — несмело пробормотал Кристоф.       Малфой перевел на него убийственный взгляд, повествующий о том, что Пожирателю среднего порядка стоит заткнуться. Желательно немедленно. И лучше навсегда.       — Осмотри территорию.       Спустя минуту неопределенного напряжения после исчезновения Кристофа, Люциус натянуто произнес:       — Ну что ж, придется менять планы.       — Я отвлеку его, — подала голос Пэнси.       — Прости?.. — теперь же вся пристальность серых глаз сосредоточилась на ней. Давяще, оставляя интенсивное послевкусие на кончике языка.       Паркинсон поежилась и взглянула на Люциуса исподлобья.       — Ты пообещал, что я буду участвовать. Я отвлеку того, что при входе, а вы зайдете с другой стороны. Это будет проще, чем сдвигать дату операции.       — Персефона, — ее имя из его рта вырвалось почти с рычанием, — ты плохо понимаешь слово «проще» в данной ситуации.       — Я все отлично понимаю и не хочу испытывать на себе бешенство Риддла за то, что задание не выполнено в срок.       — Я решу этот вопрос.       — Нет, не решишь! — громогласно возразила Паркинсон. Она поспешно прижала ладонь к губам и взглянула на интересующий их дом в надежде, что никто не обратил внимания на ее крик. Вновь вернулась глазами к Малфою, перейдя на шепот: — Ты обещал.       — Условия были другими. Слишком много риска для такого дела.       — Какая разница? Я способна это сделать.       — Я знаю, что способна...       — И?       Желваки на его скулах заиграли, а губы сомкнулись в тонкую линию, будто он сдерживал себя, дабы не произнести в ее адрес нечто оскорбительное.       Что бы он ни сказал, это не прокатит. Пэнси уже перешла в режим «умри, но стой на своем до конца».       — Хорошо. У тебя пять минут, если что-то пойдет не так, то ты аппарируешь.       — Угу, конечно, — торопливо кивнула Паркинсон, осматривая очаровательную бело-голубую калитку у дома Роули.       Грубым движением пальцы Люциуса взяли ее подбородок в плен, заставляя посмотреть на него.       — Это не шутка, Персефона. Любое странное действо, любой намек на то, что тебя вычислили, и ты аппарируешь, поняла меня?       Ее язык высунулся, чтобы облизать пересохшие губы.       — Я поняла.       Недоверчивое выражение все еще присутствовало на лице Малфоя, однако он отпустил ее, переключаясь на приближающегося помощника.       — Двое авроров, один возле входа, второй на первом этаже. Роули с ним, — отрапортовал Кристоф.       — Войдем со стороны леса. Мисс Паркинсон займется охранником у передней двери. Делаем все тихо и быстро. Мы ограничены по времени.       Пэнси поправила бордовую блузку по краям, расстегнула две верхних пуговицы и проверила палочку, лежавшую в кармане кардигана. Хорошо, что она его захватила, сложно было бы доставать палочку из декольте в случае чего. Паркинсон еще раз взглянула на внушительную фигуру аврора. Хотя... возможно, это бы сыграло ей в плюс.       Двинулась в сторону нужного дома, но тут же была остановлена рукой Люциуса, перехватившей ее за талию. Весь вид Малфоя буквально излучал смертельную серьезность, словно Пэнси шагала на расстрел, а не охмурять какого-то громилу.       — Будь осторожна.       Ее губы заинтересованно приоткрылись, и Паркинсон бросила на Люциуса притворно шокированный взгляд.       — Ты что, переживаешь за меня?       Тепло его ладони исчезло так же внезапно, как появилось, и он махнул головой, по-видимому, Кристофу, стоявшему за ее спиной.       Ну что же... Путь открыт.       Дальнейшие десять минут остались в памяти лишь фрагментарно. Вот она подошла к калитке, завязала разговор со стандартного вопроса про новых соседей, объяснила, что заехала на пару дней к своей тетушке Маргарет, слово за слово... Флирт всегда был ее сильной стороной. Это легко, Пэнси делала это тысячу раз.       Мужчина казался дружелюбным, расслабленным, выглядящим так, словно еще чуть-чуть и он вынесет ей лимонад домашнего приготовления с кухни. А позднее, минут через пять, позовет к себе на просмотр какого-то нового колдофильма. В целом он был стандартным. Рабом инстинктов, успешно поддающимся на чары красивой девушки.       Ровно до того момента, пока не прогремел взрыв. Глаза Паркинсон ошарашенно округлились, как у экоактивиста, пойманного на месте преступления, а огромный кулак аврора врезался ей четко в висок.       Бля-я-ять.       Пэнси даже не успела испугаться, как прилетел еще один удар по той же стороне в районе брови.       Голова трещала по швам, черная пелена на мгновение заполонила обзор. Ее откинуло на дощатый забор, и в падении что-то сильно оцарапало руку. А может, и пробило, она слабо понимала собственные ощущения.       Где-то на периферии сознания Пэнси заметила клубы пыли, вылетевшие из окна, в котором торчали острые осколки. Какие-то крики, вспышки, мелькавшие внутри дома, шорох от приближения массивной фигуры...       Ноги сами нелепо оттолкнулись, вынуждая ее пятиться по земле вдоль забора. Она плохо соображала, что делает, казалось, ее худший кошмар вернулся, заставляя снова запираться в черепной коробке, лишь бы не чувствовать. Боли. Страха. Уничижительного ощущения бессилия.       Ладонь наткнулась на нечто продолговатое, но Паркинсон уже не была уверена, палочка ли это или торчащая из земли коряга.       Пальцы попытались вытянуть предмет как раз в тот момент, когда жесткая подошва гриндерсов отпечаталась у нее на ребрах.       — Сука!       Дурацкое хныканье вырвалось из ее рта, и она завалилась набок, обнимая себя руками. Интуитивно готовясь к следующему удару.       — Ты, блять, думаешь, что сможешь уйти, тварь?       Пэнси зажмурилась, стараясь притупить паническую атаку.       Этокогданибудьзакончитсяэтокогданибудьзакончится...       В один миг мир померк, и приобрел очертания уже в какой-то комнате с практически наглухо задернутыми шторами. Судя по всему, она отключилась.       Ресницы затрепетали, но глаза упорно отказывались надолго открываться, чтобы Паркинсон могла осознать, в насколько глубокой заднице она находилась по сравнению с последними воспоминаниями. Тяжелое дыхание сбоку от нее говорило лишь о том, что Пэнси осталась наедине с тихим ужасом прошлого. Ритм пульса участился, кулаки сжали прохладную ткань, Паркинсон медленно повернула голову в сторону непрошеного гостя. Или гость тут она? И наткнулась на разъяренный взгляд Люциуса Малфоя.       Мерлин.       Сдается, Пэнси никогда не была так счастлива видеть именно его. Черт, вся эта ситуация была напряженной. Беспокойство тонким ручейком лилось из организма, оставляя на его месте слишком большое количество вопросов и внезапную слабость без адреналиновой подпитки.       Серые радужки Люциуса сверкали невысказанным гневом. Как будто бы она, блять, виновата в случившемся...       — Ну как, тихо и быстро, значит?..       Паркинсон сделала попытку приподняться, но зашлась в неожиданном кашле. Малфой среагировал мгновенно, придержав ее за спину, но после не вернулся на место, а переместил руки по краям медицинской койки, нависнув над ней, как гребаный коршун.       Благоразумное молчание Пэнси было связано не только с тем, что в ребрах в данный момент пылала ноющая боль, а скорее с тем, что она осознавала, предел Люциуса близок.       — Что. Ты. Мне. Обещала?       Она на секунду прикрыла веки, испуская преувеличенно страдальческий вздох.       — Что ты мне обещала, Персефона? — его руки переместились на ее плечи, чуть дергая на себя, голос становился злее с каждым произнесенным словом.       — Есть ли смысл в повторении пройденного?       — Ты могла умереть, ты это понимаешь? Ты должна была бежать при первой же возможности. Твою мать, — зарычал Люциус, резко отпуская ее руки, — я был уверен, что ты аппарировала, а не то, что я найду тебя, идиотку, в бессознательном состоянии на ебаном газоне Роули.       — Ничего страшного, мне не впервой, — обронила Паркинсон, не придавая большого значения словам.       Тело ломило, черт, она так устала.       — Не впервой? — рядом раздалось шипение, Пэнси перевела взгляд, наблюдая за сдержанной яростью, отразившейся в чертах лица Малфоя. Хм. Даже приятно.       — Мой отец, — горькая усмешка растянулась на губах вслед за кратким пояснением.       Его глаза заледенели, запечатывая эмоции под слоем январской изморози. Да ну... Не верилось.       — Я хочу отдохнуть, — бесцветный голос прошелестел в помещении, пока зрачки Паркинсон осматривали палату, по всей видимости, в медблоке, — оставь меня, пожалуйста.       От Люциуса волнами веяло несогласием, однако он молча пошел по направлению к выходу. Непонятно, что дернуло ее в этот момент, может быть, потребность расставить все точки над «и» в данном вопросе. Чисто для себя. Чтобы закрыть банку с червями.       — Ты знал?       Малфой неторопливо развернулся, убирая кисть в карман. Даже в местами грязной, прожженой мантии он выглядел весьма величественно. На губах Пэнси чуть было не возникла улыбка, и она остановила себя от покачивания головой.       — О чем?       — О том, какой он, когда пьет?       — Нет.       — Врешь.       Люциус чуть склонил голову.       — Персефона, мы не были близки. Филипп всегда казался спокойным, — Малфой сделал паузу, будто подбирал то самое слово, — ...нормальным. Да он даже не был Пожирателем.       — Это не мешало ему избивать меня каждую среду, — сухо сглотнула Паркинсон. — Знаешь, чтобы быть дерьмовым родителем, не обязательно принимать метку.       Зубы вонзились в нижнюю губу, когда она повернулась на бок, отворачиваясь от пронизывающего ее душу взгляда.       Черт, как же она устала.

***

Hidden Citizens, Ranya — Paint It Black (Epic Trailer Version)

      Ее иссиня-черная мантия развевалась на ветру, грубо лаская воздух с каждым шагом, приближающим Гермиону к трибуне.       День откровений.       День, когда все магическое сообщество Англии ее возненавидит.       За выбор.       За то, что она посмела. Подумать, решиться и нарушить сотню законов, чтобы добиться своего.       День, когда друзья официально станут врагами.       По нотам души должно было играть чувство беспокойства, но Грейнджер слышала лишь прелюдию к масштабному перевороту. Звуки скрипки, фортепьяно и людских вздохов.       Колдокамеры безостановочно сопровождали ее путь, пока она преодолевала ступеньки до трибуны, оказываясь в кругу тех, кого не могла представить рядом с собой еще шесть месяцев назад. Даже в самых страшных снах. Даже под экспериментальными препаратами Тео. Черт, если бы годами ранее Грейнджер увидела такое будущее в магических шарах, она бы точно запретила прорицание на законодательном уровне.       Невнятный рокот голосов постепенно перерос в звенящую тишину, предвкушающую сенсацию. Сотни глаз, направленных в сторону постамента, в сторону дуэта, который мог быть реалистичным в темных сказках, зачитываемых провинившимся детям перед сном.       Пальцы обхватили по краям капюшон, замирая, чтобы дать время на глубокий вдох перед процессом инквизиции, и потянули вниз под всеобщее неверие. Виски пробил гул пересудов. Ее глаза поймали объектив камеры, говоря о том, что она больше не намерена прятаться. Больше не теневая фигура на доске, она — та, кто показывает, что в этой стране все еще существует выбор для каждого.       Гермиона Грейнджер — та, кто способна дать им надежду.       Она медленно, будто бы у нее было все время этого мира, обвела глазами собравшихся людей. Скорее почувствовала, чем заметила, что Риддл сделал несколько шагов назад под какофонию звуков, издаваемых ошарашенной толпой.       Ждала. Пока шум утихнет, пока она сможет начать говорить одну из самых важных речей в своей жизни, пока первостепенный шок пройдет. Однако если ей терпения было не занимать, то Том сегодня явно встал не с той ноги. Толчок его магии практически впечатался ей в спину, и, чудом удержавшись на ногах, Гермиона обомлела с того, как массовое Силенцио во мгновение накрыло полуразрушенный стадион. Казалось, люди даже дышать перестали.       Грейнджер бросила взгляд через плечо, встречая спокойное, можно сказать, умиротворенное выражение лица. Словно ему это ничего не стоило... Да уж, сила его магии... впечатляла. И ей явно не следовало об этом забывать, хотя порой чудилось, что Том такой же, как и все. Просто чуть более умный. И циничный. Ну и симпатичнее, чем остальные обезьяны в этом зоопарке.       Шаг вперед и шепот элементарного Соноруса. Напряжение момента зашкаливало, мощные прожекторы заливали постамент светом, озаряя фигуру Гермионы среди закатной мглы, пока усиленный в десятки раз голос не прорезал мертвую тишину:       — Это все ложь.       Всего три слова, несущие в себе смысл целого пятитомника. Чьей-то жизни. Чьей-то идеологии.       — Все, что говорит вам правительство Англии, — ложь. Все — результат принуждения, алчности и политических игр. Результат непомерной жадности и палочек, приставленных к затылку. Они сеют в вас страх к другим, чтобы вы не поняли, что бояться надо их самих. Государство, — нарочито длинная приостановка, подправленная едкостью мыслей о той речи, которую ее вынудил произнести Кингсли, — не пытается справиться с серьезной угрозой, напрямую влияющей на наше будущее, оно и есть угроза. Чиновники, генералы, государственные журналисты, забывшие о том, что такое человечность, о том, сколько стоит жизнь. Что она гораздо дороже, чем их карьеры, власть и горы галлеонов в Гринготтсе, — Грейнджер практически выплевывала слова. — Они уничтожают все, что не подходит под стандарты по их мнению, лишь бы никто в полной мере не осознал, что такие люди существуют. Что они здесь, среди нас, среди них, что их много. Что их намного больше, чем тех, кто готов превратить в прах целые поколения в угоду своим амбициям.       Гермиона перевела дух, всматриваясь в эмоции, отражающиеся на лицах людей первой линии. Неоднозначные, сомневающиеся, тревожные, но полные энтузиазма. С этим можно работать. С этим легко работать.       — Они говорят, что делают это ради нас. Ради нас с вами. Они. Убивают. Ради. Нас. Вдумайтесь. Без суда, без следствия, без присяжных. Никаких доказательств, никакой справедливости, никаких шансов на оправдание. Это даже нельзя назвать самосудом, ведь они — государство, — криво усмехнулась Грейнджер. — И кто знает, может, завтра в эти расстрельные списки попаду я, — перевела взгляд в объектив колдокамеры, — или кто-то из вас. Кто-то из стариков, женщин, детей. Для них ведь нет никакой разницы: свои, чужие... Никаких границ. Делают все, для того чтобы их грязные тайны остались при них, прежде чем кто-то сможет открыть рот и идеально построенная вселенная нашего правительства начнет рушиться, как карточный домик.       Отбросив волосы с плеча, Гермиона выпрямилась.       — Они считают себя выше нас всех. Думают, что никто не понимает, что происходит на самом деле. Что мы глупы, не способны иметь собственное мнение и делать выводы. Что мы как неразумные овцы, идущие за пастухом. Что нас надо контролировать от и до. Рассказывают истории об угрозе, вытягивая наружу наши страхи, чтобы легче было дергать за ниточки. И на ком-то это, конечно же, работает. Вы сами не единожды слышали вокруг: «все не так однозначно», «мы не знаем всей правды»...       Некоторые слушатели прямо перед ней закивали в знак согласия.       — И эти люди частично правы, мы не знаем всего, ведь никто с нами этим и не делится. Никто ничего не объясняет и не показывает улик. Правительство хочет, чтобы мы верили им на слово. Но, если подумать, что мы знаем точно? Наша армия, наплевав на все существующие юридические нормы, вошла на территорию другой страны. Наша армия уничтожает людей, лишив их права на судебную защиту. Наша армия омывает кровью не только чужую страну, но и свою собственную, после оставив народ разбираться с тем ужасом, который они натворили с отмашки правительства. Именно нам, нашим детям и внукам придется разгребать последствия такого выбора и прогибаться под гнетом вины.       — Нам, — указательный палец прочертил пустое место над трибуной ровно в сторону камеры, — не им!       Она перевела глаза на мужчину, который, казалось, ругался себе под нос. Выражение лица его соседа говорило о фрустрации, он то морщился, то расслаблял мышцы, пытаясь, по-видимому, обрести спокойствие. В целом таких, как он, было много.       Резкий до этого тембр голоса Гермионы стал более мягким:       — Я понимаю, что у вас есть вопросы, понимаю, что есть сомнения из-за прошлого, из-за недоверия, из-за выбора, который нам, оппозиции, пришлось сделать, чтобы иметь хоть какую-то возможность противопоставить силы правительству... — Она бросила многозначительный взгляд вбок, на Риддла, будучи уверенной, что колдокамера, как и людские взоры, проследит этот путь, и после вернулась к внимающей толпе: — Но здесь и сейчас лично я вам обещаю, что все изменится, что мы не повторяем прошлых ошибок. Мы контролируем и учимся на их примере, в отличие от нашего Министерства, и мы покажем это не только на словах, но и на деле.       — Эта война, — Гермиона сглотнула от неожиданно вспыхнувшего внутри гнева, — самоутверждение нации. За счет нас. За счет чужих жизней. За счет траурных слез, кровавых денег и будущего нашей страны. И в данный момент мы в той точке отсчета, когда стоит признать, Англия — страна, которой больше нет.       В глазах некоторых появилась тоска, столь ярко выраженная, будто в этот самый момент они вспоминали все хорошие события в хронологическом порядке.       — В то время как они укрепляли свое положение у власти, мы двигались вперед, избавлялись от предрассудков, создавали законы, благотворительные программы, так много говорили о лояльности и о помощи. А на деле это все оказалось искусственно созданной частью мира, где обычные граждане — просто подопытные, а наверху сидят и решают, что именно устроить сегодня, и наблюдают за тем, как мы отреагируем. Дернемся ли и в какую сторону, смотрят на то, как далеко они могут продавить, ничего не отдавая взамен. Вместо того чтобы идти к прогрессу, к равноправию, к жизни без войн и страданий, правительство разрушило все идеалы, к которым стремилось современное магическое общество. Сегодня именно тот день, когда нам нужно принять важное решение, — она видела в толпе душевный подъем, — проявить храбрость, — расправленные спины, — перестать прогибаться и терпеть, — внимательные живые взгляды, — необходимо остановить их, пока они не уничтожили все до основания, иначе строить новую Англию, Англию, в которой каждый может иметь мнение, где не сажают в Азкабан за инакомыслие, где каждый свободен и ощущает себя в безопасности, будет уже не на чем.       Грейнджер оторвала взор от магов и опустила голову, опершись обеими ладонями о потертое дерево трибуны. Глубокий вздох протолкнул внутрь грудной клетки воздух.       — Бороться — тяжело, я понимаю, гораздо сложнее, чем сидеть в стороне, ожидая вердикта. — Карие глаза вновь поднялись к слушателям. — Но мы делаем это не только для всеобщего блага, не только для своей страны, но и для самих себя. Наш единственный шанс — объединиться, потому что неудобными вы можете стать даже ничего не предпринимая и от вас избавятся так же легко, как Экскуро убирает раздражающие пятна. Быстро и навсегда.       Она могла бы пойти в разнос: рассказать им о подноготной каждого члена фракции, о сложностях, которые эта война привносит в мировую экономику, о рабочих стратегиях и тактиках, о том, как люди сами уничтожают друг друга без чьей-либо помощи и резких на то оснований... Философская направленность разговоров вообще была ее любимым времяпровождением.       В конце концов, эту тему можно муссировать до бесконечности, но зачем, если люди преимущественно примитивны и поверхностны? Они не желают углубляться, они хотят того, кто простыми словами разложит им все по полочкам, не вдаваясь в подробности. То, что такие, как Гермиона, называли путем к душевному спокойствию, большинство характеризовало как «навесить на себя лишние проблемы».       В одном Гарри точно был прав: общество — они как дети, им не стоит вмешиваться в дела взрослых.       — Я обращаюсь к гражданам магической Англии, к отцам, матерям, к тем, кто полон небезразличия к будущему нашего государства, посмотрите в лицо своим страхам и сделайте правильный выбор. Спасибо за ваше внимание. Мы будем ждать вас на этой стороне. И помните, настанет день, когда мрак рассеется.       Неясный шум вторгся в сознание, как ураган, как только Гермиона развернулась и сделала шаг по шаткой лестнице вниз. Том снял Силенцио.       Крики, возбужденное шушуканье и редкие аплодисменты, за секунды перерастающие в полноценные овации.       На губах Грейнджер проскользила крохотная улыбка, которую, очевидно, успел поймать Риддл, подавая ей руку и отправляя ей ухмылку в ответ. Они снова были хороши в своем собственном дисфункциональном смысле.       Речи, трибуны, протянутые в поддержке руки... Гермиона все это помнила, словно вчера. Ее жизнь и вправду была доверху наполнена иронией. И, что самое необычное, в этот раз, гордо уходя со вздернутым подбородком с очередного стадиона в сопровождении одного из худших представителей современности, она была полностью обернута в темноту.       И ни минуты не сожалела об этом.