Я умираю, но ты пой...

Ацуши такой теплый - мерцать, согревать и слепить - белый, взгляд на солнце после сотен ночей в темных объятиях лесных чащ. Рюноскэ такой холодный, и, несмотря на это, словно создан, чтоб гореть, жечь и сжигать, беспробудная темная ночь, ласка гуталиновой жижи. Мерзость в отражении зеркал, толще тело, худая душенька, жалкая дворовая псина. А Ацуши - кот. Домашний, мурчащий нежные песни, ластящийся к любой протянутой руке. Даже к его - Акутагавы - грязной, перепачканной мерзкой темнотой. Это так глупо, как-то равнодушно думает Рюноскэ, пока его кровь вытекает из разодранного яркой болючей полосой горла, нет, правда глупо. Его глаза сами как-то равнодушно внимательно смотрят на густую-густую, почти черную жижу. Надо же, думает Акутагава, черная. Расёмон все дальше, а с ним и Ацуши, надежно спрятанный слоями черной погибели всему сущему, это так греет умирающее сознание. Дитя лунного света, беззвездной ночи и ярко синей луны, отблески золота и закатного неба над портом, черные полосы - шрамы на израненном сердце, белая шерсть - ласковые поцелуи луны. Акутагава ненавидит Накаджиму Ацуши так, как драконы ненавидят тигров, черная пустота ненавидит ослепительное сияние полное жизни. То есть, Акутагава Рюноскэ, вне своей ненависти, не может представить дальнейшую жизнь без самого существования Накаджимы Ацуши где-то в мире. Как и существование тигра, без него самого. Это выливается в самое объяснимое, самое понятное для пса портовой мафии решение - убить и умереть. Конечно, я об этом не догадывался, подмечает Рюноскэ, сопротивляясь интересному намерению кивнуть. На самом деле, просто не получается, потому что от шеи мало что осталось, но это мелочи, когда переосмысливаешь свою жизнь перед смертью. Как там говорят? Вся жизнь перед глазами? Так вот Ацуши. Ему было забавно отрывать ногу в первый раз, возникает ощущение на периферии - Расёмон делится впечатлениями. Акутагава соглашается, вспоминая презабавное лицо тигра, восхитительные искры в глазах рассветного неба, и направленный на него взгляд. Будоражащий кровь заряд адреналина, если бы Акутагава сейчас не умирал, забросил эту мысль как можно глубже и постарался бы не вспоминать вообще никогда, но... Но Акутагава умирает. У него всего пару секунд, и он решает позволить себе обдумать свою вечность во тьме позже, чем этого светлого мальчика с глупой неловкой улыбкой. Ацуши неуклюжий жутко. Акутагава однажды видел, как тот запнулся о собственные ноги - выглядело смешно. То, как они преследовали Пушкина по заброшенным шахтам заслуживает отдельной оде нелепости Накаджимы. Как он при своей грации сам не утонул, пока вытаскивал Дазая из реки? - прекрасный вопрос, Рюноскэ решает оставить его на потом, правда не совсем уверен, что это за «потом» такое, но может в аду можно думать. Кстати, если говорить о смерти Акутагавы, Ацуши выглядел ужасно. Даже более жалкий чем обычно - оценивает пес портовой мафии, под отраженными, выжженными на сетчатке напуганными глазами тигра. Он еще не успел ничего осознать, и Акутагава знает, что тот углядел что-то в его умирающем лице, что ввело мальчишку в такой ступор. Рюноскэ знает, что забавляться так с врагом - ужасная, невероятно глупая затея, просто отвратительная - Дазай сломал бы ему три-четыре ребра, может пустил бы пару пуль в лоб - но Акутагава же умирает, да? Поэтому может хотя бы сейчас Дазай может сходить в ад, а Ацуши выглядеть так забавно растерянно? Да, решает Акутагава перед тем, как тьма забирает его с собой, укутывает шалью мягкой, совсем как у Гин, может.