No time to die

      

…

«I should have known, I'd leave alone…»

       Чимин не снимает капюшон, когда заходит в очередную закусочную. Озирается исподлобья по сторонам тяжёлым взглядом мутно-серых глаз, скользит им по уставшим лицам, разглядывает одинаковые чёрные прядки. Ищет одни единственные — грязно-медные, что навсегда ржавчиной въелись в память. И под кожу. Уже не острыми, изрядно потрёпанными краями полароида вросшие в его ладонь, сжатую в кулак в кармане оранжевого бомбера. Такого же яркого и приметного, как была улыбка его обладателя когда-то. Чимин тянет за край чёрный капюшон ниже. Ёжится внутри большой вещи, тоже «позаимствованной». Тенью вливается в самый дальний столик за раскидистой имитацией не то пальмы, не то лопуха. Крутит нервно в дрожащих изломанных пальцах помятую палочку от чупа-чупса. Следит. Помнит время, в которое всё должно произойти. Помнит каждого, кому позволил уйти, чтобы этот момент, наконец, настал. За соседним столиком звонко смеётся девушка. Чимин вздрагивает от звука, слишком похожего на одно из его воспоминаний, никогда его теперь не покидающего. Растаявшей обёрткой приклеившегося ко внутреннему карману бомбера. Чимин бегло осматривает себя, поджимая губы. Осталось ли с ним что-нибудь, что точно его? Кроме всепоглощающей боли, пустоты и сохранённых где-то глубоко чувств, из-за которых он здесь? Остался ли ещё он сам у себя или всё истрачено? Оставлено в остекленелых глазах всех, тех, кого оставил он? Ради ржавых прядок, мазнувших мимо взгляда, с тёплым отблеском ламп закусочной.

«You were my life, But life is far away from fair…»

Чимин почти до боли дёргает головой в сторону. Думает, что кажется. Боится, что кажется. Но узловатые пальцы вцепляются в стойку, пока грязно-медная макушка крутится из стороны в сторону, изучая висящее позади кассы меню. Чимин с жадностью впитывает каждый выбившийся волосок, каждую складку на болотном бомбере. Таком же неприметном и грязном, как его внутренности с размазанными воспоминаниями. От них больно. Чимин вонзает ногти в ладонь, чтобы не зажмуриться, но яркие, как и пламя из прошлого, вспышки то и дело пляшут даже перед открытыми глазами, так и норовя закрыть собой родной затылок. Слух предаёт его тоже. Он больше не слышит звон посуды — вместо него звон брелка от машины; не слышит треск кофемашины — вместо него лопающиеся под подошвой массивных ботинок пластиковые стаканчики; не слышит смех девушки — вместо него крики посреди ночной улицы и полицейскую сирену. Она взрывается в его голове, когда темнота чужих глаз вонзается в него, взрезая глотку и не давая вдохнуть.

«Was I stupid to love you? Was I reckless to help?..»

«Всех спасти невозможно,» — гремит в ушах мягкий голос. «Поверь, я пытался столько раз, но каждый раз терпел неудачу…» Под «заимствованной» чёрной толстовкой, оранжевым бомбером и маской пустоты, у Чимина — разрозненная душа, нестабильная психика и бирка из больницы, которую он намеренно не срезает со своего запястья. Чтобы помнить. Чтобы точно знать, что с ним всё же осталось что-то его. Чтобы точно знать, что иначе было нельзя. Чтобы он мог оправдывать себя каждый раз, когда будет вспоминать пять смертей подряд, которые допустил, только лишь, чтобы одной единственной никогда не случилось.

«Faces from my past return. Another lesson yet to learn…»

Бледно-розовые губы сначала приоткрываются и Чимин ждёт, что его окликнут. Но они лишь сжимаются после короткого вдоха в тонкую линию, пока узловатые пальцы хватают белый стаканчик, бросая на стойку деньги. Пока массивные ботинки с гулом бьющегося в висках сердца — отдаляют от Чимина то, за чем он сюда вернулся. Того, за кем он сюда вернулся. Он больше никогда его не потеряет. Он слишком дорого за это заплатил. Стеклянная дверь обязательно простит его за то, как резво он врезается в неё плечом. Юнги, возможно, никогда не простит ему своей собственной спасённой жизни. Но Чимин не простит себе, если хотя бы не попытается.

«Fool me once, fool me twice Are you death or paradise?..»

      — Хён… Он даже окликает его так тихо, что любой прохожий в метрах от них вряд ли услышал. Но Юнги слышит. Потому, что ноги примерзают к мокрому асфальту, а стаканчик дёргается в бледных пальцах так, будто вот-вот упадёт. Но он нет. А Чимин, может быть, да. Юнги знает, что это Чимин. Знает, что это всё он, потому что припаркованная на углу закусочной машина показалась ему знакомой до рези в груди, но он не придал значения. Мало ли похожих в городе машин? Он главное не помнит тот самый номер. Стёр из памяти литрами алкоголя, тонной табака в лёгких и порошками по воскресеньям, когда уж совсем было невмоготу. И зря. И жаль. Если бы он только помнил номер машины своего единственного хёна… Он оборачивается медленно. Не хватает только поднятых рук, словно его на мушке держит пара копов, как в далёком, таком уже неправдоподобном, прошлом. Перед его глазами смазанной кляксой тоже протекает прошлое. Совсем блёклое, почти стёртое, но до сих пор такое живучее. Цепляющееся пухлогубой улыбкой за сердце, оленьими глазами за сознание и ямочками за рёбра. Юнги знает, что это Чимин.       — Оставил меня напоследок, малец? — хрипит он, не понимая, почему так сложно сдерживать слёзы, ползущие вверх по горлу. Вместе с горечью, болью и тошнотой. Проезжающая мимо машина цепляет ярким светом фар оранжевый бомбер. Юнги сглатывает, видя перед собой в нём — не Чимина. Видя раскинутые в стороны руки и счастливую улыбку, обнажающую крупные зубы. В тот же миг видя ленту экстренных новостей с окружённой высоткой и застывшими под белой простынью, пустыми глазами.

«Now you'll never see me cry…»

Блеск слёз, отражённый в мутном стекле глаз напротив, заставляет Юнги собраться. Хотя бы на последние несколько минут. Что должно случиться с ним?       — Бросишь меня под камаз с кока-колой? — кривит он искусанные губы в оскале. — Попросту прирежешь, как собаку в подворотне?       — Хён… Чимин разбивается о каждое слово. И больнее даже не было в каждый тот раз, что он отпускал, словно бисер по ниточке, за край бывших лучших друзей.       — Я не убивал их, — всё, что вырывается изо рта вместе с горьким всхлипом.       — Но ты не спас их, — цедит сквозь зубы Юнги. Стаканчик в его пальцах хрустит также, как в воспоминаниях Чимина приминался похожий красный его же телом, когда спиной его опрокинули на кухонный стол. Он помнит каждый поцелуй, словно первый и последний. Помнит до сих пор, какая на ощупь бледная кожа, когда огнём горит, прикасаясь к его. Помнит сожаление в тёмных глазах следующим вечером, огнём полыхавшее и сжигающее будто их утро, запечатанное навечно секретом между их губ. Чимин также пытался сжечь единственный полароид, болтающийся смятой бумажкой с истерзанными краями теперь в его кармане.       — Всех спасти невозможно, — повторяет Чимин болванчиком.       — Ты не имеешь… Юнги хочет сказать «права». Юнги хочет сделать ещё пару шагов и плеснуть в заплаканное лицо горячий кофе. Юнги хочет расцеловать это лицо, но не признается в этом даже самому себе, потому что до онемения в губах — стыдно. Потому, что он так чертовски скучал, даже зная, что Чимин делает. Зная и ожидая его у себя. Не зная только, что Чимин за ним идёт не для того, чтобы попрощаться тоже.       — Как ты сделал это? — сдаваясь и опуская руку со стаканчиком, Юнги опускает и плечи обречённо. — Способность…способность ведь дана была во спасение.       — Я спас, — выдыхает Чимин, не отрывая взгляда от разрастающейся по тёмной радужке тоски.       — Себя? Усмешка Юнги надрезает и без того надорванное сердце. Ответ Чимина вспарывает Юнги безжалостно.       — Тебя.

«There's just no time to die…»

У Чимина перед глазами — вместо любимого лица, горелые кости и упущенные на часах секунды. У Юнги за застеленной слёзной пеленой — некогда смешливый и ластящийся к его ладонями мальчишка с глазами-звёздами.       — Способность позволяет спасти лишь одного, — шелестит Чимин, сам не понимая, как движется вперёд к оцепеневшему тощему телу.       — Он годы провёл за тем, чтобы спасти нас всех…       — Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы спасти того, кто мне дорог.       — Потому, что нельзя спасти всех, — произносят оба. Пропадая друг в друге. И отражении разлившегося по асфальту кофе. Чимин кутает Юнги в свои объятия и чужие вещи, даже сохранившие ещё отголосками запах ледяного отчаяния и яркого солнца. Путается пальцами в ржавых прядках, по которым скучал невыносимо так, что слёзы пропадают в них вместе с неразборчивыми словами. Вжимается губами где-то за пирсованным ухом, вдыхая кисловатый запах тоски, удушливость мотельных простыней и привычного, родного табачного дыма. Юнги дерёт узловатыми пальцами ткань бомбера на спине Чимина. Прячет лицо в жилистой шее, чтобы слёз его не было видно, словно и нет их. Вдыхает вперемешку запах прошлого и живого ещё, такого трепетного и по-прежнему тёплого настоящего. Понимание не приходит сразу, но пробирается когтистыми пальцами под тонкую кожу по мере того, как сухие губы Чимина перемещаются на впалую щёку. А стекло серых глаз сияет напротив так близко, что можно о него расшибиться. Юнги это чувствует в слабом дыхании, застывшем на губах.       — Что это значит? — оторопело шепчет он. Не выпуская Чимина из рук.       — Способность даёт спасти только одного человека. Попытка спасти всех — приводит к повторению. Из раза в раз из… — Чимин задыхается на полуслове, припадая лбом ко лбу Юнги и жмурясь. Не веря, что он, наконец, трогает его не во сне. Что Юнги — живой и рядом. — Он рассказал мне всё, думая, что я без сознания. Каждую очерёдность, каждую смерть. Это всегда был кто-то один в конце.       — Ты…       — Нет. Кольцо рук вокруг Юнги сжимается, прибивая его к крепкому телу.       — Цветок.       — Что?       — Тот цветок. Белый цветок…его нужно было сжечь. Я забрал их все. Я сжёг их все. В пламени под закрытыми веками пляшут размытые образы. Опадающие кремовые лепестки. Оставшийся на подушечках пальцев грязный пепел.       — Всё закончится, когда я смогу спасти кого-то одного, — Чимин впивается в тело Юнги руками так сильно, будто вот-вот разорвёт. Так сильно, будто Юнги вот-вот убежит. Но его, удивительно крепко, держат тоже.       — Как? — только и произносит Юнги, медленно открывая глаза и позволяя горячим слезам вновь скользнуть вниз по бледным щекам. — Как я умирал?       — Как Феникс, хён. Слабая улыбка трогает дрожащие губы. Чимин пропадает во тьме блестящих влагой глаз.       — Как я, когда каждый раз думал о нас и смотрел на тебя.       — Я этого не стою, — скрипит Юнги, чувствуя, как подступает острая печаль, терзая лёгкие.       — Ты стоил бы и большего, если было бы нужно, — твёрдо произносит Чимин, беря себя за двоих в руки.       — Это неправиль… Очередной беззвучный всхлип Юнги пропадает в яростном порыве Чимина. Вырывающего для себя их первый за долгое время и такой долгожданный поцелуй. Короткий, но крепкий и болезненный. Отчаянный и самый сладкий, несмотря на всю соль и горечь.       — Нет ничего правильного в мире, — запальчиво шепчет Чимин. — Я люблю тебя. Это тоже кто-то считает неправильным. Я позволил им всем умереть, чтобы ты жил. Пусть это сто раз неправильно. То, что сделали со мной в детстве — вот, что в самом деле неправильно…       — Чимин…       — Но я люблю тебя, хён. Я позволил тебе однажды то, что никому и никогда…ты всегда был тем, кто закрывает мои глаза, чтобы я не видел и не вспоминал плохого. Позволь мне стать тем, кто закроет твои теперь? Юнги не ждёт, что Чимин сделает это. Он закрывает свои глаза сам и первым тянется за ещё одним осторожным поцелуем.       — Это неправильно, — произносит он в приоткрытые губы. — Но я тоже люблю тебя. Даже, если всё ещё стыдно и больно. Даже, если это неправильно.