Последствия

Лучше бы монстр подарил Ей вечность. Невидимая рука, пробивая грудь насквозь, вырвала трепещущее сердце. Боль крепко сжала горло тонкими, ледяными пальцами. Вселенная неизбежно разбилась на тысячи мельчайших осколков. Мир рухнул. Джейми Сальваторе умерла. — Этого не может быть..., — Джузеппе Сальваторе, несколькими минутами ранее опознавший в погибшей девушке свою дочь, с трудом верит в то, что потерял ее. — Не может… Клаус Майклсон сжимает руки в кулак так крепко, что костяшки его пальцев белеют. Поразительно, как не рассыпаются в прах. Потом он бьет точно в центр дверцы повозки, хотя хочется ему разорвать кого-нибудь в клочья. Потом он кричит. Пронзительней крика боли и отчаяния присутствовавшим не доводилось слышать прежде. — Возможно, еще не поздно, — говорит Деймон Сальваторе, крепко сжимая уже давно ледяную руку сестры, смотря на ее бледное лицо. — Мы можем успеть… Стефан Сальваторе устремляет на брата пустой взгляд и отрицательно качает головой. Луч света в темном царстве погас. Никто никого не спасет. — Мы опоздали, — Элайджа Майклсон накрывает лицо погибшей простыней, лишь на мгновение задерживая взгляд на его юной умиротворенности. — Ее больше нет. Нет. Так страшно всегда было не успеть. Утратить последние секунды жизни, последний стук сердца, глоток воздуха. Так страшно всегда было даже думать о ее гибели. Благополучие Джейми Сальваторе всегда было бесценно и привычно. Господство Смерти выворачивает наизнанку все существо. Обременяющее чувство потери. Невыносимая горечь утраты. Прежним уже не будет никто. Деймон покидает родное поместье на следующий день после похорон Джейми. Нет сил и желания прозябать вечную жизнь в стенах, где не так давно раздавался ее голос, смех. Это слишком. Пока еще слишком тяжело. — Увидимся, брат. Братья Сальваторе крепко обнимаются на прощание. — Береги себя, Стефан. Деймон, как старший ребенок в семье, оберегает своих младших брата и сестру с рвением, не присущим даже родителям. Оберегал. Джейми не уберег. Деймон покидает родное поместье лишь с одной целью — забыться. Сотни ночей в алкогольном бреду, когда понимание и осознание на прощение машет ручкой. Залить горечь утраты спиртным — не лучшее решение. Это единственное, на что способен Деймон. Это некая слабость. Просто невыносимо сложно полноценно жить дальше, когда неизбежно преследует чувство вины. Как простить себе эту смерть? Могущество братьев Сальваторе незримо, хрупкость Джейми была очевидна. Им следовало лучше присматривать за ней. Быть рядом всегда и везде, что было, разумеется, невозможно, но должно было быть. — Люблю вас больше всех, — широко улыбаясь, говорила она братьям. Любила искренне, ни за что, а просто так. Кристально чистая привязанность. Деймон пьет бурбон прямо из горла. Забыться. В обществе легкодоступных девиц, чтобы, будучи в алкогольном бреду, акцентировать внимание исключительно не низменных желаниях, идти на поводу у похоти; чтобы вызывающие ярчайшие вспышки боли мысли не тревожили разум хотя бы совсем недолго. Алкоголь, бордели. Невосполнимая утрата неминуемо влечет за собой гниение души. Прежним уже не будет никто. Стефан теряет контроль через несколько дней после отъезда Деймона. К смертной человеческой жизни с момента обращения в вампира он всегда относился трепетно. Потом что-то ломается. Или просто самая ценная из них оборвалась. Роковой темной ночью он убивает. Убивает безжалостно. И ему это нравится. Тепло человеческой крови на губах, его медный привкус. Стефан покидает родное поместье наравне с Деймоном, чтобы не вершить варварства в родных краях. Остановиться он не может. Чувствует, как зверь внутри него рвется наружу. Царапает когтями грудь изнутри. Буквально молит о свободе. Стефан поддается искушению. Большой город. Сотни жертв. Нет якоря, нет точки опоры. Нет ничего, что может удержать на стороне добра. Есть только реки крови, горы трупов. Первозданное зло. Стефан всегда боялся своей темной стороны. Боялся причинить вред близким людям. Боялся навредить Джейми. Сестра всегда была его негласным самоконтролем. Ободранные коленки с каплями крови. Он осторожно дул на них, чтобы было не так больно, когда он касался их смоченным перекисью водорода тканью. Джейми совсем по-детски морщила нос от неприятных ощущений. Стефан старательно держал зверя в узде. Сейчас зверь подчинил себе Стефана. Нет сил и желание бороться с ним, ибо единственная важная смертная жизнь оборвалась. Никакая другая погибель от собственных рук не потревожит тонкие струны души. Держать зверя в узде бессмысленно. Без угрызения совести Стефан становится Потрошителем. Прежним уже не будет никто. Клаус становится худшей версией себя в одночасье. Он никогда не был примерным гибридом, испытывающим хотя бы толику стыда за содеянное, сочувствия к объектам своей безжалостности. В ту самую секунду, когда единственная важная смертная жизнь оборвалась, монстр стал абсолютно бесконтролен. Нет смысла сохранять человечность, искать в себе нечто хорошее, становиться лучше. Невосполнимая утрата неминуемо влечет за собой разложение души. Никто не опишет словами эти ощущения. Никакие слова не передадут это чувство. Легкое умиротворение от размеренного сердцебиения — все и даже больше можно отдать за это состояние. «Боль» не кажется уместным определением, болью не назовешь эти эмоции. Когда вселенная свелась к одному, а потом просто разбилась. — Вечность будет ей к лицу, — говорила Ребекка Клаусу, заметив, как юная невинность тревожит ее брата. Торжество Смерти тоже было красиво. До боли красиво и неизбежно. Джейми любая маска была к лицу. Клаус никогда не забудет его умиротворенность на накрахмаленной подушке. Почти безразличную для него — в день первой встречи, неминуемо удушающую — в последний. В жесткости Судьба может потягаться только с Клаусом. Отобрав бесценное, она заведомо проиграла все последующие бои. На долгую вечность монстр неуязвим. Прежним уже не будет никто. Лишь год спустя со дня утраты Деймон, Стефан и Клаус встречаются вновь у мраморной плиты, которая одним своим видом выворачивает душу наизнанку. Тяжесть в груди всеобъемлющая. Ощущения неприятнейшие — словно тонкая игла миллиметр за миллиметром вонзается в кровоточащую рану. У детей Сальваторе была одна душа на троих. У Деймона, Стефана и Клауса на троих одна боль.