Я пожелаю тебе удачи

      Свобода. Итэр действительно ей ужасно дорожил и ни за что бы не согласился ее на что-либо променять. Никакие миллионы моры не могли бы оказать на него такое воздействие. Мчаться вместе с Паймон в высокой траве по просторам лугов Мондштадта, петлять в бегстве от толпы разъяренных хилличурлов между скалами Ли Юэ, расправлять новенький планер в полете с высоких утесов Инадзумы — все это было ему дороже всего остального в целом мире, что только он знал за прожитые им долгие годы. Исключением была одна лишь только Люмин, хотя, стоит заметить, в их последнюю встречу, в том ужасном подземелье с перевернутой статуей, что-то внутри у него изменилось в отношении к сестре. Как-то слишком уж больно сжалось сердце.       Итэр умел очаровывать людей. Еще бы! Такой светлый, услужливый и милый в ситуациях, когда от него требовалась незамедлительная помощь. Так отважно шел временами чуть ли не на верную смерть только ради того, чтобы не позволить потерять свои жизни сотням незнакомых ему людей. Порой у окружающих могло сложиться чувство, что он само воплощение доброты и понимания с рассудительностью. Не позволяя помыкать собой, он тем не менее не мог стоять сложа руки в стороне, когда кому-то требовалась помощь. "Он нам нужен," — признавали не без внутренней борьбы многие, стоило им побалансировать на грани между жизнью и смертью, откуда их умудрялся внезапно вытащить за руку путешественник.       Итэр верил в себя и свои силы. Конечно же мог без труда поскромничать для приличия да одернуть Паймон, когда перед ним рассыпались в благодарностях, однако цену себе знал очень четко. Знал и не позволял кому-либо унижать его без дальнейшей расплаты за это неосторожное действие.       В самом деле, несмотря на все горести, преследовавшие его, Итэр был словно бы был благословлен самими Небесами и всеми имеющимися Богами. Будто бы был одним из них. В его изящных, полных силы руках могли бы покоиться все регионы Тейвата и других миров. И с большой бы вероятностью с ними ничего плохого не случилось, наоборот даже, они бы только процветали с каждым днем и купались бы в полнейшей идиллии, не зная масштабных войн.       Да, он являлся самой большой драгоценностью. Самой яркой, самой блестящей, самой ценной. Неподражаем, оригинален, незаменим дешевой фальшивкой. Однако как часто, к сожалению, нечто дорогое норовят вытащить любыми способами из-за витрины, присвоить себе, стать единственным обладателем, запереть за несколько крепчайших замков и дверей. До чего же это ужасно. Особенно ужасно для того, чье сияние не может продолжаться без наличия просторов свободы.

***

      В тот вечер (на днях он вернулся в Мондштадт погостить на некоторое время) Итэр пребывал в крайне расслабленном состоянии. Оставив Паймон помочь в библиотеке Лизе с сортировкой книг, сам он уже в скором времени расположился за одним из столиков в таверне. Ох как хорошо вязалась беседа с рыцарем Ордо Фавониус после нескольких бокалов довольно-таки крепкого — как выяснилось позже — алкоголя. — Воу, Архонт Инадзумы действительно та еще... — Альберих осекся, вспоминая, что находится в общественном месте, — кхм, не суть конечно. Так значит, — теплая улыбка скользнула по его лицу, замирая где-то на губах, — хочешь остановиться здесь временно? Потом отправишься дальше на поиски сестры? — по всему его внешнему виду можно было с большой уверенностью сказать, что в разговоре он был полностью заинтересован. Склонив голову слегка набок и подперев щеку тыльной стороной ладони, согнутой в запястье, любовался он слабо поблескивающим в неярком свете таверны камешком, украшавшим серьгу Итэра. — А, не могу знать точно, — со скучающим видом развалившись на барном столике, юноша поднял помутневший то ли от усталости, то ли от выпитого им объема алкоголя взор на человека напротив. Подмечая мысленно и неожиданно для себя самого тонкость черт лица того, потянулся, зевнул, — Она сейчас добровольно присоединилась к Бездне, не вижу теперь смысла как-то...ну, только если узнать у нее причины, — не без труда подобрав слова, выдохнул он, наконец поднимаясь на будто бы ватные ноги, — А вообще, мне бы найти место для ночлега. Паймон, думаю, останется пока что с Лизой. Ей понравилось в библиотеке среди книг искать забытые посетителями монеты. Ты ведь знаешь ее любовь к сокровищам. — Хах, это в ее стиле. Что же до тебя, то можешь пока у меня остановиться. Не самое лучшее конечно место, но лучше комнаты в гостинице, где раз в сто лет убирают, — повел плечом Альберих, в следующее мгновение ловя одобрительный кивок согласия. Ему казались слишком уж удивительным то, как чутко отзывался на все его слова и изменения в тоне голоса юноша. Примерно с таким же восторгом обычно смотрят на дрессированную собачку, когда она выполняет какой-нибудь незамысловатый трюк, как смотрел он на дорогого его сердцу путешественника. — Буду очень благодарен, — алые губы изогнулись в искренней улыбке.       Первый неосторожный шаг к искусно сплетенной ловушке. Но жертва ли виновата в том, что в нее попадает? Неужели, человек не имеет право на то, чтобы расслабиться в компании хорошего знакомого? По какой такой причине должен он всегда и во всем искать опасность? Видимо, все же должен, если не имеет желания оказаться в незавидном положении. И Итэр это прекрасно понимал. Он всегда был абсолютно неуязвим на поле боя. Его движения больше были схожи с быстрым, отточенным до малейших деталей, заученным досконально танцем. То, как ловко он уворачивался от атак противника, как пела сталь его меча, как свистел ветер при его молниеносных движениях — все указывало на высшую степень мастерства героя. Но и даже такой высококлассный умелец в военном деле не может быть гарантированно защищен от проигрыша в ином виде боя.       До чего же ловкая то была игра на доверии. Никто бы на его месте не усомнился в искренности намерений рыцаря помочь. Без единого намека на грязную ложь очаровательная улыбка с теплотой в неприкрытом повязкой глазе. — Чувствуй себя как дома, — прикрывая входную дверь за гостем, заметил Альберих, — Мне принести тебе воды? Голова потом болеть будет, если вот так вот сразу спать лечь. — Ай, тогда принеси, — отмахнулся Итэр, спиной падая на диванчик в гостиной. Кажется, сил после долгой дороги и дозы алкоголя у него совсем не осталось. Больше всего хотелось ему просто взять и провалиться наконец уже в столь желанный сон, почувствовать облегчение от гудящей в ногах и руках боли.       Еще один неосмотрительный шаг. Странный блеск в глубине единственного глаза рыцаря, так глупо пропущенный юношей из-за усталости. Он просто физически не мог это заприметить хотя бы из-за головокружения да мутной поволоки тумана, покрывшей собой для него на ту минуту все вокруг. Приложив к разгоряченному лбу кисть руки, лежал он, второй рукой почти что касаясь ковра на полу. — Итэр, — раздалось мягкое ласковое в тишине комнаты.       И Итэр мгновенно протрезвел. Ловя на себе откровенно изучающий взгляд прислонившегося к косяку двери мужчины, вжался он почему-то сразу же спиной в спинку обитого бархатом дивана, подобрав при этом поближе к себе колени. Подобие нервной улыбки засияло на его покрытом легким румянцем от жара лице. — Да? Ох, вода, спасибо тогда большое, — протягивая подрагивающую руку к стакану и делая пару быстрых крупных глотков, юноша соскользнул с диванчика, покачиваясь, направился к двери, — Я тут так подумал. Наверное, все же сниму лучше себе отдельную комнату. Не хочу как-то притеснять тебя тут еще своим нахождением. Прости за отнятое время.       Видимо, второй шаг, сделанный по направлению к ловушке, был и последним, поскольку промелькнула одна только ничтожная секунда, и Итэр оказался неожиданно впечатан спиной в стену практически до острой боли где-то в районе лопаток и поясницы также. Волна крупной дрожью прошлась по всему телу юноши, когда попытался он вырваться из металлической хватки знакомого, однако успеха никакого это действие не возымело совсем. — Пожалуйста, не нужно дергаться, — может быть конечно, что в другой бы обстановке и ситуации этот бархатный шепот действительно его бы мог успокоить, однако теперь, прижатый им лично к стене, без какой-либо возможности вырваться, Итэр лишь куда как больший ужас ощущал. Ужас этот свинцом разливался по всем венам в теле, заставляя его спешно тяжелеть, окончательно отбирая даже элементарную возможность дернуться, как и желал того только что его мучитель. — Не бойся, — осторожное прикосновение ко внутренней стороне бедра будто бы электрический разряд заставило пройтись по спине юноши, — я даже удачи тебе пожелаю. Ничего ведь страшного не случилось и не случится. Я не хочу причинять тебе боль. Только не пытайся сбежать, это моя единственная просьба.       При этих словах взор его стал, как это можно было бы назвать, стеклянным. Только чистейшее, без примеси из других каких-нибудь чувств, вожделение угадывалось в нем. Сам же рыцарь в самой настоящей агонии пребывал. Расцвел яркий румянец на смуглой его коже, что в полумраке гостиной казалось нечтом чарующе прекрасным. Как смотрящий со старой картины портрет какого-нибудь северного принца, смотрел он на свою самую дорогую вещичку. Смотрел так, что лишь одним взглядом и мог бы сжечь, если бы имел только такую способность.

***

      Итэр мало чего боялся. Могло даже сложиться впечатление изначально о нем такое, что у него совсем не было страхов. Вообще никаких. Он же всегда так смело смотрел в лица всех монстров, которых только встречал на своем пути. Однако он мог бояться хотя бы по той простой причине, что был живым человеком с чувствами. И боялся чрезвычайно сильно.       Ощущение чужих горячих ладоней на обнаженном теле, кинутом в объятия холода осенней ночи; язык, проникнувший к нему в рот, несмотря на все его усилия максимально сильно сжать губы; металлический солоноватый привкус крови; шорох ткани рубашки и звяканье серебряной бляшки ремня. Итэр не столько боли в на тот момент боялся, сколько его в животный ужас приводило осознание ситуации в целом. Добивало же особенно умело его чувство так грубо и посредственно раздавленной гордости. И нет, секс не был для него чем-то запретным и "порочным". Вся беда заключалась в полном игнорировании партнером, другом, его желаний и причинением ему боли. — Хватит, остановись! — кажется, окончательно распрощавшись с гордостью юноша взмолился, не осмеливаясь поднять застланный пеленой из слез взгляд, — Мне голос сорвать нужно что ли, чтобы ты меня наконец услышал и понял? — смешанный со страхом и отчаянием гнев чуть ли не заставил его грубо выругаться, но что-то помогло промолчать. Вероятно, опасения, что если рыцаря вывести из себя еще и ругательствами, то жалости в нем отыскать тогда уж точно не получится.       А Альберих просто любил. Любил так, как умел. Любил, желая обладать объектом своего обожания в полной мере. Единственный лучик света в его череде серых однотипных дней, Итэр вызывал странный отклик у него в сердце. Он был полностью им очарован. Очарован его фигурой, его манерой речи, его стилем боя, его смехом и характером. Очарован настолько сильно, что позволил себе взять и сорваться, откидывая в дальний угол все здравые мысли, разрешая себе начать думать, что имеет все права на обладание свободным человеком. И тот факт, что этот удивительный человек был свободный, заставлял его возжелать еще сильнее. Захотелось заключить столь красивую изящную птичку в не менее прекрасную для него клетку.       Ему безумно сильно хотелось прикасаться к Итэру. И он себе разрешил в конечном счете. Разрешил себе игнорировать всякие его мольбы о пощаде. Считал ли он, что верно поступает? Конечно. Иначе и быть не могло. — Потерпи, прошу тебя, — тяжело дыша говорил он тихо на самое ухо несчастному, параллельно успевая задуть стоящую рядом на столе свечу. Ощущение так близко желаемого лишь усиливало его стремление все быстрее перейти к главному, к тому, что он так тщательно планировал долгое время.       Альберих не стал более мешкать. Вновь произнесенная возлюбленным пламенная речь о нежелании продолжать все это действо словно бы взяла его за руки, приказывая одну опустить на горло строптивого юнца, слегка сжимая, а второй плавно ввести два пальца в задний проход. Крупные кристаллики слез, мгновенно покатившиеся из помутневших глаз, по потерявшим свой румянец щекам и дрожь с подавленным рукой на шее криком — того ли желал рыцарь, когда только приступал к исполнению своей задумки? — Не волнуйся, все в норме, боль скоро немного утихнет, — скороговоркой отчеканил он, ослабляя хватку, — Тебе конечно подходят слезы, наделяют тебя какой-то особенной красотой, но я не хочу их видеть. Они разрывают мне сердце, — подобие сожаления с примесью из презрения считывалось на его лице. Но сочувствия оно не вызывало. Что-то в этом было такое, что указывало на эмоциональную нестабильность мужчины. И нестабильность эта была хуже явно видного желания причинить боль. Именно отсутствие возможности предсказать последующие действия — нечто, способное вывести из строя даже самого отважного героя.       Итэр лишь рот старался приоткрыть пошире в попытках ухватить достаточное количество кислорода. Говоря по правде, на ту минуту ему не было никакого вовсе дела до того, что там сердце рыцаря разрывает. Да и разрывает ли на самом деле в привычном значении этого слова — другой конечно вопрос. Слишком уж сложно поверить в наличие таких эмоций у того, кто причиняет боль. Куда как больнее в действительности то было именно лишенному теперь свободы действий путешественнику. Дыхание его срывалось, сердце билось где-то в пятках, а кровь так и пульсировала в висках до боли. Ощущал ли он хоть что-то отдаленно напоминающее возбуждение? Нет. Он не понимал как в принципе можно в таком положении хотеть чего-то большего кроме того, как поскорее закончить эту пытку. — Я постараюсь быть аккуратным, — все тем же бархатным тоном старался его уверить мужчина, наконец убирая пальцы.       И что-то окончательно надломилось. Всего лишь за одно кратчайшее мгновение Итэр ощутил высшую степень паники, жалости к самому себе, желания стереть человека напротив со свету. Поистине величайший и один из самых красочных спектр негативных эмоций то был.

***

      И вновь свистел ветер, когда меч рассекал с удивительной скоростью воздух. Мишень ранее убитых хилличурлов разлетелась на мелкие кусочки, расщепленная не только сталью, но и силой элементов. В глазах путешественника то и дело вспыхивала неподдельная ярость, отчего Паймон не решалась к нему подступиться, будто бы боялась отправиться следом за мишенью или ее бывшими владельцами. Певшие где-то в кронах ближайших деревьев птицы — они одни только — и находили в себе смелость изредка опуститься на песчаную дорожку рядом с Итэром, чей взгляд слегка смягчался будто бы при их виде.       Все так же ярко светило солнце и все так же свежи были порывы ветра, как тогда, когда в последний раз сходился он в битве со слаймами в окрестностях города. Но не было той прежней легкости, которая наполняла все его естество, помогая получать хотя бы самое маленькое удовольствие от окружающих его вещей.       По-прежнему четко видел он перед собой и те события недавней ночи. Физической боли действительно было не так уж много, как обещал сначала рыцарь, однако то, как он был унижен и растоптан морально, не шло вовсе ни в какое сравнение даже с тем, что пришлось ему почувствовать позже, после всего случившегося, когда в приступе отчаяния было разбито им на мелкие частицы лично зеркало.       Еще одна мишень рассыпалась в щепки, заставляя Паймон вздрогнуть. Юноша же часто и тяжело дышал, откинув вдруг в сторону оружие. Он в самом деле теперь не понимал почему не дал тогда мужчине отпор. Что ему мешало применить то же владение силой элементов, не имел же он тогда при себе оружие? Что-то определенно мешало. Но он не мог никаким образом понять что же именно то было. Точно не страх и не жалость. Все равно тот ему в силах явно уступал. Что-то другое тут было.       "Его черты лица были так красивы в тот вечер до всего, что случилось потом," — признавался он сам себе. "Может ли быть такое, что он просто не знал каким образом проявить еще чувства. Он же твердил мне что-то о том, что дорожит мной тогда," — старался юноша найти хоть какое-то более-менее адекватное объяснение поступку мужчины. "Даже удачи тогда пожелал. Можно будет просто попробовать поговорить чуть позже потом," — опускаясь на камень чуть ли не сказал он вслух, однако вовремя спохватился о находящейся рядом Паймон. — Ох, иди-ка ко мне. Как насчет рыбалки? Прости, я в последнее время не уделял достаточное количество времени тебе, друг мой, — с привычной будничной улыбкой на бледном лице протянул он в приветственном жесте руку подруге.