Не называй меня малыш.

      Любовь находится не в другом человеке, а в нас самих; мы сами ее пробуждаем. Но для того, чтобы ее пробудить, нужен другой. Пауло Коэльо. - Это было здорово. - Прости. Эдвин смотрел на экран, где Вильгельм, прощаясь, обнимает Симона в последний раз, наполненный горечью и болью. Похоже на то, как душа отделилась от тела, и ты можешь видеть себя со стороны. - Я тебя люблю, - вдруг вырывается у него изо рта, и комок отчаяния подкатывает к горлу. - Так, Эдвин! Эдвин, стоп! Зачем ты это сказал? Голос Лизы в наушниках вернул Рюдинга в реальность. - Сходи, малыш, проветрись, мы пока подчистим тут все. Малыш, опять, блядь, малыш! Я что, действительно выгляжу таким беспомощным и наивным, что все хотят спасать меня, заботиться, проявлять материнские чувства. На хрен! Мне это не нужно! Эдвин с силой сорвал с себя обод наушников и бросил их на монитор телесуфлера, с которого только что считывал текст. Фразы «Я тебя люблю» там не было. Она была только в его голове, заваленная буреломом других мыслей, и сейчас вырвалась на свободу. Шли последние дни работы над проектом Молодые Монархи, перед тем как запустить его в свободное плавание. Весь материал был отснят, смонтирован и готов к жизни, оставалось кое-где переписать озвучку. Сценарист Лиза Амбьерн, которая ни на день не покидала проекта, нервничала. Хотя время еще не подпирало, все укладывалось в отведенные сроки, но требовалось работать на чистовую, чтобы не переделывать по нескольку раз. Переписывание озвучки очень изматывало. Эдвин оттолкнул от себя микрофон, встал и вышел из кабинки, где шла запись. В студии к нему спиной сидел звукорежиссер, углубившись в дорожки рычажков, по мониторам бежали яркие столбики диаграмм. Над ним, наклонившись, стояла Лиза и указывала пальцем в голубой экран. На полу сидел техник и разматывал клубок проводов. Эдвин застыл, глядя на людей в помещении, как будто только что вернулся с другой планеты. - Иди, иди погуляй, - Лиза помахала ему пластиковым стаканчиком с кофе. - И держи телефон включенным, я позвоню, когда надо будет вернуться. Он поискал глазами куртку, совершенно не помня, где мог ее оставить. Можно было пойти и без нее, но там лежала пачка сигарет. За последний месяц он выкурил столько, сколько не курил никогда в жизни. Плохой знак. Давал же себе слово не привязываться ни к кому и ни к чему. Сигареты тоже были в этом списке. Списке моих провалов. С детства, практически живя на съемочных площадках, он привык к частой смене лиц и переездам, его удивляло то, как каждый раз, закончив работу над фильмом, вся съемочная бригада и актеры плакали и прощались. Для него это было легко, даже сердце не екало. Сейчас все стало иначе. Они прожили на съемках несколько месяцев так, как будто земля на время прекратила свое вращение, и весь мир сузился до объема локаций, где они работали, и за этими пределами больше ничего не было. Расставание с киногруппой и ребятами стало равносильно потери семьи в автокатастрофе. А расставание с Омаром - взрыву целой вселенной. Он вернулся в большой мир из этого мирного и уютного, замкнутого места съемок, мир, который поглощает, отдаляет и забирает у него Омара. Мир, в котором он, как одиноко высаженный посреди пустыни, совершенно не представляет куда идти. Эдвин нашел куртку на студийном диванчике, надел её и вышел за дверь. Закурил, чувствуя, как дым щекочет горло. Вдох и выдох. Скоро нужно будет вернуться, поэтому уходить далеко нельзя. Он встал на углу здания и стал рассматривать, как ветер собирает в круг опавшие листья и мусор, тащит их по асфальту то отпуская, то с силой подхватывая вновь. Круг - это место, куда я попал, но я не ищу в нем разрыв, чтобы выбраться. Это ноль, зерро, которое я счастливо выиграл. Это начало твоего имени, в которое я провалился, как в яму, но я не хочу назад. Ты моя сладкая боль, и я упиваюсь ею и не могу насытиться. Ты, как наркотик, на который я подсел, но мне не нужна доза, часть тебя. Только целиком, всего. Я болен тобой тяжело, с осложнениями, в хронической форме. Я становлюсь сумасшедшим, когда к тебе прикасаются, когда на тебя смотрят другие. Эти тысячи рук лапают твое тело, глаза раздевают и хотят тебя. А ты им, сука, позволяешь. Я хочу уничтожить их всех, я буду закладывать бомбы под каждый зал, где ты будешь выступать. Пусть сдохнут. Пусть знают какого это - любить тебя. *** Омар ворвался в его жизнь ураганом. Он опаздывал и буквально чуть не сорвал дверь с петель, влетая в помещение, где в первый раз собрался весь каст сериала для знакомства и совместных читок. Все вдруг замолчали и обернулись к нему, но через секунду снова шумно загалдели, смеясь и улыбаясь, затащили его за руки в общий круг, похлопывая по плечу как старого знакомого, которого знали всю жизнь, но давно не встречали. Омар обладал неуемной энергией. Он никогда не мог усидеть на одном месте и передвигался всегда бегом. Когда он разговаривал, то сопровождал свой рассказ такой мимикой и жестикуляцией, что смотреть на его движения можно было часами, как на театральное представление. Он часто подкалывал всех, но четко знал меру, когда нужно остановиться, чтобы шутка не стала обидной. Яркий, живой и откровенный, он моментально заполнял собой любое пространство. Порой он вел себя излишне демонстративно, как будто пытался привлечь еще больше внимания, которое и так было безраздельно его. Но это как-то естественно прощалось, как забавная прихоть, позволенная всякому человеку, наделенному незаурядной природной внешностью. Он это знал и использовал в полной мере, походя на солнце, которое притягивает к себе планеты и заставляет их вращаться вокруг себя. Его хотели все, и он раздавал себя каждому, строго придерживаясь, только ему ведомой, дозировки. Они не были знакомы до этой встречи, поэтому консультант сериала по личным отношениям велела им больше времени проводить вместе: разговаривать, учиться прикасаться к друг другу и установить границы, которые нельзя будет пересекать, чтобы не вызвать отторжение или паники, когда начнутся съемки сцен близости их героев. Эксперт по интиму вводила в курс дела, как реагировать, если тело будет отвечать на ласки и поцелуи партнера, объясняя это физиологией и обещая, что на экраны это не попадет. Через неделю Эдвин знал об Омаре все, через две - уже нельзя было представить, что у них были дни, которые они прожили не вместе. Через три - они сидели одни в съемочном павильоне, где снимались сцены залов Хилерска. Здесь было много мебели, в основном стулья, которые служили идеальным укрытием. Они сами не знали, что занесло их туда, просто обоим требовалось место, где можно спокойно выдохнуть. У них было несколько часов съемок, в течение которых им надлежало раздеться, лечь, встать, одеться снова, отработать все в теории с выключенными камерами, и по команде «Мотор! Начали», повторить все снова на практике. За этот день они стали одним существом, безошибочно угадывая движения и мысли друг друга, как будто невидимая сила управляла ими из единого командного центра. После такой работы их не велено было трогать, пока они не придут в себя Они сидели прямо на полу, привалившись спинами к стене и соприкасаясь плечами. Их, наконец-то, окружило тишиной, только где-то снаружи слышались звуки голосов и смех. Эдвин достал телефон и наушники, один отдал Омару. Тихая плавная мелодия, разделенная одна на двоих, еще больше отдалила их от внешнего мира. Омар переместился ближе к Эдвину и положил голову ему на колени, и тот умиротворенно закрыл глаза, пока не почувствовал на себе взгляд. Омар пристально вглядывался в его лицо, потом он подтянул Эдвина за шею и коснулся его губ своими. Ощущение тепла, нежности и комфорта захлестнуло Эдвина. - Это что, поцелуй от Симона? Омар молча помотал головой. Эдвин несмело погладил его волосы, перебирая их пальцами. Он осмотрелся вокруг, убедился, что за ними никто не смотрит, а потом наклонился над Омаром и, закрыв глаза, выдохнул: - Еще… И Омар глубоко втянул его губы в свои. *** Через месяц между ними искрило так, что грозило полыхнуть пожаром. Съемки переместились в усадьбу Каггехольм, недалеко от Стокгольма. Это здание, его внутренние интерьеры и живописная прилегающая территория на время перевоплотились в элитную школу Хилерска. Омар, улучив момент, пока в перерыве все разбрелись кто куда, схватил Эдвина за руку и впихнул в первый попавшийся трейлер, забитый техническим оборудованием. Он дернул металлическую задвижку и, развернув Эдвина лицом к стене, прижался к нему и запустил руки под одежду, желая добраться до кожи. Он пробежал губами по каждой выступающей косточки шейных позвонков и обнаженным плечам, когда Эдвин позволил освободить свой верх от одежды. Рюдинг откинул голову ему на плечо, и Омар чувствовал, как желанны его прикосновения, когда ладони скользили по гладкой коже торса, поднимаясь вверх, задевая выступившие соски, и спускались вниз, оглаживая изрядно выпиравший бугорок джинс и задерживаясь на нём чуть дольше. По позвоночнику пробегали волны жара от того, как Эдвин чувствовался в его руках – весь и сразу, как страстно поддавался своим желаниям. Сам Омар вскинул бедра, стараясь прижаться плотнее к заду Эдвина, чтобы хоть как-то унять невыносимое напряжение, скручивающее низ живота. Обоим хотелось большего, но они понимали, что сейчас здесь не то место, не то время. И все же, хоть для малого, этот трейлер был годен. Пояс джинс Эдвина был сейчас, как граница, скрывающая тайное, будоражущее ум место, напряжение которого Омар чувствовал сквозь одежду на съемках, но еще ни разу ни видел обнаженным. Он расстегнул давящую молнию. Возбуждающий и волнующий момент знакомства с чужим телом. И оттягивая наслаждение, он погладил пах, покрытый жесткими волосками. - Омар, не тяни, возьми его уже. Эта фраза сорвала тормоза. И стало все равно: услышит их кто-то или заметит отсутствие. Потому что, соединяя так интимно тела и разыгрывая на камеру любовь и физическую близость, неужели не захочется попробовать на вкус любовь и ее физическую составляющую, но в реальности. Здесь и сейчас, живя каждой минутой только для себя. Омар стянул штаны Эдвина, и ноющая эрекция заполнила его ладонь. Он стал водить по ней вверх и вниз, вырывая из чужого горла стон и шипение, прижимая к себе трепещущее тело и кусая запрокинутую шею. От каждого прикосновения зубов к коже собственный член дергался все сильнее, упираясь в штаны. Не какие-то придуманные Вилле и Симон, а вполне настоящие Омар и Эдвин, которые в страстном водовороте желания не собирались отказывать себе ни в чем. Омар будет записывать в свою память кадры распаленного от его руки Эдвина и получать порции дрожи во всем теле, вспоминая потом. - Давай, малыш, кончай, - зашептал он в ухо Рюдингу. Это подвело Эдвина к грани. Лицо исказилось от чувственного момента освобождения, и теплая струя брызнула Омару в ладонь. По телу Эдвина пробежала судорога, и он расслабился в объятьях. - Блять, Омар, не называй меня малыш. Мне не нравится. Рюдинг несколько раз тяжело вздохнул и выдохнул, приходя в себя, но тут же отстранился и вдруг подорвался, быстро надевая кое-как на себя одежду, поправляя джинсы. Рванул задвижку и, широко распахнув дверь, почти выпал из трейлера, оставив Омара одного. Возбужденного, с липкой рукой от подсыхающего семени, среди мотков проводов и кучи железа. - Ну здорово, Эдвин. Что произошло-то? *** Два дня Эдвин не мог поднять на Омара глаз. Его переполняло чувство стыда за произошедшее между ними. Омар молчал и объяснений не требовал. Он вел себя как обычно, шутил, улыбался всем, в кадре держался ровно и четко, в отличии от Эдвина, который никак не мог сосредоточиться и казалось вообще не слышал, что ему говорят. - Эдвин, что с тобой? Соберись уже, - прилетало ему постоянно от постановщиков, операторов и режиссеров. Когда он запорол очередной кадр, его, в принудительном порядке, послали отдохнуть. Он взял сигареты и зажигалку, и отправился побродить у озера. Он корил себя за происходящее с ним, за собственную слабость, за то, что чувства брали верх над разумом, и он совсем не мог противиться этому. Или не хотел? Эдвин всегда обещал себе не мешать работу и личное. Примеров со знаком «минус» того, как любовные истории со съемок перетекают в настоящие, порой разрушая жизнь и карьеру актеров, перед его глазами было предостаточно. Такого с ним никогда не должно было случится. Но похоже произошло. Ну почему Омар не встретился ему при других обстоятельствах, например, на какой-нибудь светской тусовке, где всегда полно молодых потрясающих женщин и не менее привлекательных мужчин всех возрастов, которые более чем расположены к молодому артисту. В общем, повидать красивых людей Эдвину довелось не мало. Но почему кудрявый маленький латинос – певец, легко перепрыгивающий с испанского на шведский, притянул его как магнит, сразу и без вариантов, наполняя живым воздухом, сметая и выворачивая наизнанку все существо Эдвина. Так себя чувствует человек, когда влюблен. Я влюбился! Это открытие просто ошеломило Эдвина до гула в ушах и испугало, как будто он подхватил смертельный вирус. Все обещания самому себе летели к чертям. Влюбился, на работе, в парня. Бинго! Поздравляю! Эдвин подошел близко к воде и посмотрел на свое отражение в озере. Бегущая рябь немного кружила голову. Какой он теперь настоящий? Тот, что стоит на берегу в хаосе мыслей, или тот, что отобразился на поверхности воды – спокойный и уверенный? Что за дьявольское раздвоение? Надо признаться в своих чувствах Омару или может сразу обратиться к психологу? Эдвин решил для себя, что рассказывать об этом никому не стоит, чтобы его не принялись жалеть и оберегать как поломанную игрушку. «Бедный мальчик, малыш не справляется». Вот уж нехуй. Только не это. Предстояло вернуться к группе, которую он полчаса назад покинул как ничего не понимающий Эдвин Рюдинг, а возвращается теперь влюбленным как принц Вилле. Будто нырнул в озеро и вышел из него в другом обличие. *** Для отдыха и ночного сна киногруппа арендовала небольшой миниотель. Вечером в комнатах всегда было шумно, ребята, которые после работы не уезжали в город, собирались большими группами, в основном ели и дурачились. Засиживаться допоздна не позволялось, подъем был ранний. У Эдвина и Омара комнаты были отдельные. Набираться сил на следующий съемочный день они должны были порознь. Чтобы отвлечься Эдвин решил почитать и просто лечь спать. Он нашел в холле на груде журналов чью-то позабытую книгу и отправился к себе в номер. Было все равно, что читать, только бы перекрыть этот поток мыслей, несущихся под откос без всяких тормозов. Он лег в постель, покрутил книгу в руках. "Пауло Коэльо" было написано на обложке. Очень символично, вечер в обществе еще одного латиноамериканца, не певца, а писателя. Ладно. Он раскрыл книгу ровно посередине и стал читать первый попавшийся абзац. Любовь не приносит и никогда не приносила счастья. Скорее наоборот, любовь - это тоска и смятение, поединок, это - ночи без сна, когда терзаешься вопросом, правильно ли ты поступаешь. Истинная любовь состоит из экстаза и агонии. Слова звучали, как пророчество. Эдвин захлопнул книгу и отбросил ее в сторону. Он уткнулся лицом в подушку и накрылся с головой одеялом. Проворочавшись целый час, но так и не уснув, он потянулся к телефону и набрал Омара. - Спишь? - Нет. - Я сейчас зайду к тебе. - Валяй. Через пять минут Эдвин был уже в его комнате. Здесь было темно, горел только ночник на прикроватной тумбе. Край белого одеяла был откинут, когда Омар вылез из-под него, чтобы открыть дверь, и Эдвин всей кожей почувствовал тепло постельного белья, нагретого чужим телом. В таком освещении Омар выглядел старше. Одет он был только в спортивные шорты и весь был открыт для глаз Эдвина. Он видел, как перекатываются мышцы груди и сильного пресса, а все тело было твердое, гладкое и упругое, и обещало фонтан удовольствия, будило самые невероятные фантазии, от которых каждый волосок вставал дыбом. Эдвину было неловко признаться себе, но Омар просто пах сексом. - Я все думал, когда же ты придешь? А то опять придется подрочить и лечь спать. - Чего? - Эдвин был немного ошеломлен подобной откровенностью. - Ну только не говори мне, что так никогда не делаешь, - Омар явно подшучивал над ним. - Иди на хуй, я не буду тебе говорить. - Ладно. Чего ты, кстати, пришел? - Я хотел сказать, что тогда в трейлере, я ушел… Извини, в общем. - Эд, да хорош тебе, проехали. Ты эти два дня без лица ходил, потому что все время думал об этом? - Да. - С ума сошел, ты так любишь усложнять себе жизнь. - Ну нет, просто…мне было стыдно. - Эдвин, ты потрясающий, я знаю о тебе все, вплоть до кличек твоих собак, мы каждый день голышом кувыркаемся на кровати Вилле, я целовал тебя в губы, в конце концов. А теперь, когда мы зашли чуть дальше и я увидел твой член, тебе стало стыдно? - Черт, да! - И что, будешь этим стыдом раздавлен до конца съемок? Не надо, Эд, отпусти все, делай и чувствуй, что хочешь, не позволяй загонять себя в рамки, всему искать определения, будь свободным - все просто. Попробуй. Для начала скажи мне, о чем ты сейчас думаешь. Только без всяких «ну» и «в общем». Давай. Омар подошел вплотную. Взгляд его темных глаз гипнотизировал, останавливая дыхание. Он положил ладонь на шею Эдвина, и Рюдинг почувствовал нежность мягких подушечек пальцев так, что его залило теплом, и все сомнения растаяли. - Ты мне нравишься, Омар, - осторожно начал Эдвин. Больше, чем нравишься… Не просто нравишься, я уже люблю тебя. Рудберг за затылок твердо привлек Эдвина к своим губам, и вскоре поцелуй стал набирать обороты, становясь грубым и жестким, так, как давно мечтал Эдвин. Он проникал языком в этот желанный рот, требуя, чтобы Омар впустил его еще глубже, а Рудберг отвечал ему с не меньшим неистовством, буквально поглощая Эдвина с неимоверным голодом. Губы стали мокрые и скользкие, дыхания уже не хватало, и они забирали воздух друг у друга, разделяя одно дыхание на двоих. Эдвин так напирал на Омара, будто хотел протолкнуть в него свою любовь, чтобы Рудберг проглотил ее, и она впиталась в его кровь. Сам Эдвин уже чувствовал, что отравлен Омаром, и сладкий яд разливался по каждой клетке тела. Отныне ему нет спасения, нет противоядия, и всегда будет нужна новая подпитка, чтобы выжить. Руки блуждали по телам, натыкаясь на преграды одежды и отчаянно пытались найти вход внутрь. Эдвин запустил руки в шорты Омара и прижимал к себе за ягодицы, напряженные члены терлись друг об друга, желая чувствовать кожу обнаженной. Омар развернул Эдвина и, не отрывая губ, стал толкать его к кровати, по пути срывая с него рубашку и стягивая джинсы. Он толкнул его на постель, снял с себя остатки одежды и погладил свой член. Вид совершенно голого Омара, ласкающего собственную огромную эрекцию, выбил из Эдвина остатки воздуха. - Я сейчас кончу… - Подожди, малыш, еще не время, остынь немного. И Омар стал пробираться снизу вверх, двигаясь по телу Эдвина, покрывая по пути кожу поцелуями, пока не добрался до губ и аккуратно и медленно поцеловал. - Скажи, чего ты хочешь? - Я хочу тебя, Омар, хочу этого только с тобой. - И никаких сожалений и угрызений совести после? - Абсолютно. - Уверен? - Да, Омар, да, - нетерпеливо выдохнул Эдвин. - Хорошо. И Омар стянул с Эдвина все еще остававшиеся на нем боксеры, наконец-то освобождая рвущийся наружу член. Он потянулся и вытащил из ящичка презервативы и смазку. - Ты всегда это возишь с собой? - кивнул на эти предметы Эдвин. - Нет конечно, они здесь недавно. Я подумал, раз между нами возникла химия, то, возможно, мы перейдем к физике. -Знаешь, как нехорошие мальчики делают это? - Нет. - Я покажу тебе, дай руку. И Омар смочил протянутые пальцы Эдвина смазкой. - Я не сделаю тебе больно? Это не плохо? - Не волнуйся и ты скоро поймешь, что некоторые плохие вещи могут быть очень приятными. Начни с одного. И Омар приставил палец Эдвина к своему входу, приглашая скользнуть внутрь. Рюдинг понимал, что сейчас он ступает на новые, неизведанные территории, и это неизвестность возбуждала еще больше. Омар, очевидно, уже имел опыт в этих делах, и Рюдинга кольнули первые неуверенные ожоги ревности, что кто-то до него уже целовал эти губы и ласкал это тело, но он старательно отогнал все мысли. Его затопила волна эмоций от того, что Омар позволял делать с ним. Его обжигало предвкушением того, что он окажется в таком тесном месте и овладеет этим прекрасным телом полностью. Он добавил второй палец, и Омар простонал протяжное «да», когда он попал по заветной точке внутри. Эдвин мог смотреть бесконечно, как двигается любимое тело, получая наслаждение от его ласки, как приподнимаются бедра на его пальцах, как напрягается торс, язык облизывает сухие горячие губы. Он сам возбуждался от того, что может доставить это удовольствие. Звуки, которые издавал Омар, пьянили, будто он выпил залпом стакан виски и теперь готов на все подвиги. Ты самый невероятный, совершенный, не похожий ни на кого, кто мне встречался. Ты божественный! Как в тебе совместилось все это? - Эд, хватит, хватит… Омар перевернулся на спину, согнув колени, усадив и Эдвина перед собой. Притянул к себе, захватил губами мочку уха и приглушенно зашептал: - Трахни меня, ты мне нужен… Рюдинг быстро раскатал на себе презерватив и распределил по нему смазку. Направил член вперед и, надавив, начал медленно, с паузами, погружаться в тесное пространство, пока не дошел до самого конца и их бедра не соединились. - Теперь ты мой, - зашептал Эдвин, оглушенный ощущением узости Омара. - Да, я твой, двигайся. Эдвин начал плавно толкаться, погружаясь туда и обратно, снова и снова. Тело принимало его всего целиком, не отпускало до конца, заставляя держаться на входе в идеальном ритме. Ладони Эдвина скользили по раскинутым рукам Омара, переплетались с его пальцами и слегка сжимали их, передавая через этот жест свою нежность, теплоту и любовь. Он выгнул спину, врезаясь еще глубже, двигаясь быстрее. Соединенные губы глушили стоны обоих, посылая в пах новые искры возбуждения и подводя к краю. Омар освободил свою руку, обхватил свой член и через пару движений обильно выплеснулся себе на живот. Эдвин буквально сошел с ума от вида растекающегося семени. Он стал стремительно вколачиваться и вдруг выдал: - Дай мне облизать свои пальцы. - О, боже, малыш! Да… Омар провел по животу, собирая капли спермы, и, размазывая ее по губам Эдвина, пропихнул пальцы в рот. - Давай, принц, кончай в меня сильнее… Эдвина как будто разорвало внутри Омара, он крепко ухватил его за бедра и несколько раз основательно всадил себя в горячую плоть. Издав чувственный вскрик, он упал вниз и громко выдохнул. Омар обнял тело Эдвина, которое била дрожь, нежно поглаживая, успокаивая. - Было идеально. Жаль, что ты не видел себя со стороны, ты был прекрасен, малыш. Я хочу тебя снова, - шептал Омар в шею Рюдингу. Эдвин поднял голову и заглянул Омару в глаза. Я люблю тебя. Говорить такое после секса всегда неразумно и может выглядеть ложью, поэтому Эдвин промолчал и просто поцеловал в губы. Он вышел, снял презерватив, отбросив его на пол и снова лег на Омара сверху. Они долго лежали, прижимаясь выпачканными животами. Эдвин рассматривал близко лицо любимого, проводя пальцем по губам, касался век, бровей, крыльев носа, мокрых прядей на лбу, как будто рисовал портрет кистью на бумаге. Омар слегка подтолкнул Эдвина, подсказывая, что давно пора спуститься и дать ему отдых. - Блядь, Омар, эта была замечательная физика, лучшая, что у меня была. - Не сомневаюсь. А ты меня удивил с пальцами в рот. Не думал, что ты способен на такое. У меня текут слюни от того, что мы сделаем с тобой в следующий раз. Но спать сегодня вместе не будем, ты идешь к себе, иначе мы не уснем до утра. - Ладно, не будем. Эдвин сходил в душ и оделся. Омар лежал на кровати, накрывшись одеялом. - Спокойной ночи? - сказал он вопросительно. Эдвин встал у изножья постели и с минуту рассматривал Омара, а потом с силой дернул на себя одеяло. - Ты чего делаешь, придурок, - голый Омар дернулся вперед, пытаясь ухватить одеяло за край. - Хочу полюбоваться тобой на ночь. - Ну смотри, - и он раскинулся на кровати, положив руки под голову. Эдвин сглотнул, подполз к лицу Омара, слегка стиснул его горло и лизнул губы. - И не называй меня малыш. Он встал и бросил одеяло, накрывая Омара. - Придурок, -засмеялся Омар и, завернувшись, упал на бок.

***

Вынужденное совместной работой постоянное присутствие в жизни друг друга было на руку обоим. Они могли существовать вместе на глазах у всех на вполне законных основаниях, не вызывая вопросов и никому ничего не объясняя. Было невероятно, как нежные и трогательные Вилле и Симон ночью перевоплощались в две совершенные противоположности, смешивающие горячий коктейль из любви и похоти. Ненасытные, рвущие друг друга на части, лишенные способности мыслить и дышать, пока они вместе. Бурный, дерзкий, абсолютно бесстыдный, лишенный излишней нежности секс и ощущаемые каждый раз всем телом непрерывные волны яркого оргазма открыли перед Эдвином совершенно не виданный доселе мир. Это были совсем иные ощущения, в отличие от близости с девушкой, которой требовалось много нежной ласки и кучи слащавых слов. Она никогда не позволила бы с собой таких вольностей и грубого напора. Это была совсем иная связь, властная и нежная одновременно. Полная самоотдачи и желания доставить удовольствие и вместе с тем наполненная чисто мужским эгоизмом. Здесь можно было полностью отпустить себя. Когда Омар получил два выходных, чтобы уладить дела со звукозаписывающей компанией, и уехал в город, Эдвин не находил себе места от волнительного ожидания и тоски, будто потерял его уже навсегда. Вдруг вылезшая из закоулков ревность засыпала картинками улыбающегося и с кем-то флиртующего Омара. Когда вечером на телефоне высветилось: «Я дома», Эдвин почти бегом пустился к нему. - Скучал? – Омар не успел договорить, как Эдвин набросился на него и заглушил недосказанное таким требовательным поцелуем, что с губ Омара сорвался стон. Проникая языком глубоко внутрь, исследуя там каждый уголок, нагло залезая руками под футболку и потирая член через ткань, он запустил руку под пояс и начал гладить во всю длину, сдавливая и лаская наливающуюся плоть. Каждое нервное окончание Омара искрило от прикосновений, он откинул голову на стену, давая Эдвину полную свободу действий. - Я хочу взять тебя, - шепнул Эдвин между жадными поцелуями. Омар откликнулся на просьбу, слегка надавил на голову Эдвина, направляя его вниз. Рюдинг опустился на колени и стянул джинсы вместе с бельем. Он никогда еще не делал такого, но был уверен, что справится. Поглаживая одной рукой, коснулся языком возбужденного члена, прошелся от основания вверх, пробуя на вкус, и накрыл губами, ощущая тяжесть и объем на своем языке. Заглатывая глубже, извлекая из горла Омара звуки, пока его член был в мягком горячем рту, гладил внутреннюю сторону бедер, следя глазами за каждой драгоценной реакцией любимого, получая лавину ощущений, встречаясь с ним взглядом. Он ощутил, как напрягся член за секунды до оргазма. Омар прижал его голову руками, не давая больше двигаться, и стал сам насаживать его рот до самого конца, сосредоточив всю чувствительность в одной точке, над которой трудился проворный язык, пока, содрогаясь всем телом, не излися внутрь, обдовая горячим потоком горло Эдвина. Рюдинг сам в этот миг не удержался от стона, он не ожидал, что минет другому человеку ему самому доставит удовольствие. Он пребывал в невероятном блаженстве, Омар был первый, с кем он переживал подобное эмоциональное волнение, теперь его жизнь не будет прежней. Он будет возвращаться к этим моментам, как к идеалу. Как тот, кто попробовал благородное изысканное вино, никогда не захочет дешевого пойла. И дело было не только в сексе, Эдвин преисполнился такой неистовой любовью, будто Омар вдруг стал для него личным божеством, на которое надо смотреть снизу вверх, новой религией. Ради Омара он был готов перегрызть горло и поймать пулю. *** Омару нравился Эдвин, с ним было легко работать. Не смотря на свой юный возраст, он уже был большой профессионал в кино, с полуслова понимал, что от него требуется, и делал это. Нравилось проводить вдвоем свободное время, брать за руку, гулять вокруг озера и то, как становился серьезен тогда Эдвин. Он умел хорошо говорить, и Омар, с тихой улыбкой, всегда молча слушал его, а потом веселил какой-нибудь глупой шуткой. Нравилось его худое стройное тело, только вступившее в пору рассвета, уже не мальчика, но еще не по-настоящему мужское. И, как в милом львенке всегда виден будущий лев, так и Эдвин, со временем, обещал стать потрясающим красавцем. Нравилось доводить Эдвина до оргазма и смотреть в искаженные блаженством черты лица. Нравился его запах из смеси сигарет, легкой парфюмерии, воздуха, и только ему присущего, аромата кожи. Но все это только нравилось, это было приятное мимолетное очарование, которое должно было рассеяться после завершения проекта, оставив лишь прекрасные воспоминания. Для Эдвина все было по-другому, и Омар чувствовал это потому, как трепетало отзывчивое тело в его руках и сердце билось птичкой, запертой в клетке. Его сводила с ума чувствительность Эдвина, а близкие контакты на съемках заводили так, что не позволяли держать преграду. Омар не привык ограничивать себя в личных вопросах. Если тянуло к кому-то и это было взаимно, почему бы и нет. Конфликтов никогда не возникало, встретились, расстались - без проблем. Но Эдвин вцепился в него мертвой хваткой, как маленький бульдог, требовательно заявляя на него свои права. Он чувствовал, что для Рюдинга он не просто легкое увлечение. Становиться причиной личной трагедии не хотелось. До окончания работы оставались считанные дни, и за это время надо было аккуратно подвести Эдвина к тому, что он не его бойфренд и серьезные близкие отношения между ними не возможны. *** Омар толкнул Эдвина на кровать. Он бежал поцелуями по лицу, шеи, груди, спускаясь вниз, руки с неимоверной скоростью метались по телу, больно прижимая кожу. Кровь, как расплавленный до красна метал, пульсировала в каждой клеточке и, бурля, собиралась в паху горячим водоворотом. Пока Омар прикусывал его через ткань боксеров, спина Эдвина изгибалась, требуя убрать мешающую преграду, желая губ, языка, мечтая попасть в рот и прорваться в нем вулканом. Хотелось этого немедленно, но оттягивать момент, утопая в томительной неге, было еще приятнее. За все это время Омар ни разу не овладел им, предоставляя эту возможность только Эдвину. Но желания принять в себя, наполниться Омаром, дать ему себя до основания, без остатка, в доказательство своей любви, преданности и доверия, не покидала Эдвина со времени их первой ночи. - Омар, трахни меня, я хочу, чтоб ты меня трахнул… Не отрывая губ от члена Омар помотал головой. - Омар, я хочу… - Нет,- он поднял голову,- я не буду этого делать. - Не заставляй меня умолять. - Даже если ты будешь умолять, все равно нет. - Но почему? - Потому, что это очень серьезно для тебя и может изменить твою жизнь навсегда и не в лучшую сторону, я не хочу быть причиной этому. - Но ты уже ее изменил… - Эд, на днях все закончится, мы все разъедемся, и каждый пойдет своим путем. Тебя еще ждет много интересных работ, у меня есть будущие проекты. Мы же не расстаемся окончательно, будем встречаться в рамках промо, в совместных эфирах, презентациях. Но каждый будет сам по себе. - Мы будем встречаться в рамках промо? Серьезно, Омар? Это все равно, что назначать свидание на вокзале. Мне не нужны свидетели, чтобы быть с тобой. - Мы будем это делать только вдвоем, я обещаю, иногда, когда захотим. - Кто захочет? Я или ты? - Эд, ну не надо все усложнять… В конце концов, что ты хочешь? Чтобы мы вернулись со съемок, купили дом, завели собаку и жили долго и счастливо? - Нет, не дом и не собаку. Я хочу быть важным для тебя. - Ты для меня важный, Эд! - Не так, единственно важным. - Я понимаю, о чем ты, но я не могу принадлежать только тебе. Я не против таких отношений, но не сейчас, возможно спустя много лет. Ты просто не понимаешь, малыш, как нам это ненужно - Конечно, глупый малыш ничего не понимает, ему все приходится объяснять. - Прекрати уже. Я не хочу связывать себя обязательствами, которые не смогу выполнить, да и не хочу никаких обязательств. Перед нами сейчас весь мир нараспашку, мы должны взять все, что возможно, пока на это есть время. Мы молоды, амбициозны, нам не продержаться и месяца вместе, только изгрызем друг друга претензиями, ревностью, и уничтожим все, что было, останется только ненависть. Я не хочу потерять нашу дружбу. - Да я нихуя не хочу дружить с тобой, Рудберг, я хочу спать с тобой, - Эдвин почти кричал. Он поднялся и начал одеваться. - Получается, ты здесь со мной развлекся, а теперь вежливо пытаешься послать нахуй? - Да, боже мой, Эд, конечно нет. Что за нелепый разговор, оправдываюсь перед тобой, будто обещал что-то, соблазнил и теперь бросил. Но все же было не так. Нам было хорошо вместе, нас притянуло друг к другу, роли были слишком откровенные, мы не смогли устоять, ты что, не знаешь, как это бывает? Но я не Симон, так же, как и ты не Вильгельм, мы другие, а ты слишком уж вошел в свою роль, слился с ней, перебросил в реальность. И тебе могло показаться… - Показаться? Ты мудак, Рудберг, ты ничего не понял! - Что я не понял, скажи? Эдвин был уже у выхода. - Не уходи, Эд, подожди… - Иди нахуй. Он громко хлопнул дверью и ушел. - Блядь! Омар повалился на кровать и, запустив пальцы в волосы, сжал голову. *** - Эдвин, давай поговорим, - услышал он, когда Пернилла Аугуст, исполнительница роли королевы-матери, окликнула его вечером из открытой гримерной. Пернилла и в жизни была настоящей королевой, она появлялась на съемках несколько раз, но Эдвин заметил, как все, в том числе и он сам, внутренне собирались перед ней, не хотелось лажать. Она сама задавала тон работе, под который комфортно было подстраиваться. Ее настоящее имя было Миа, но псевдоним Перниллла, что значит «скала», говорил сам за себя. Такой выдержке и терпению можно было позавидовать. Не смотря на свой вес в актерской среде, Миа была лишена надменности, ничего не требовала для себя, с ней было просто и легко. С собой из города в машине она привозила десятки коробок пицц и других угощений для всей киношной экспедиции. Эдвин несмело проскользнул в дверь и прикрыл ее. Миа была одна. Она сидела, откинувшись на стуле, вполоборота к Рюдингу, все еще одетая в съемочный костюм, отчего Эдвину вдруг показалось, что королева сейчас примется распекать своего нерадивого сына принца. - Эдвин, что с тобой происходит? - Ничего, - и Рюдинг мысленно отругал себя за этот тупой ответ. Он не знал куда себя деть от смущения, но все же подошел к актрисе поближе. - Я сделал что-то не так? У меня были тяжелые съемочные дни, и ночью я, видимо, плохо спал. Понимаю, что это меня совсем не оправдывает. И я прошу у вас прощения… - Нет же, Эдвин, ты большой молодец и прекрасно со всем справляешься. Мне всегда очень нравится, как от счастья блестят твои глаза, вот только сегодня они блестели уже по-другому – от слез. Я уже старая актриса и умею отличать истинные эмоции от актерской игры. У тебя дрожит голос и такие холодные руки. Она взяла его ладонь в свою и доверительно заглянула в глаза. - Что-то томит тебя. Может быть, тебе кружит голову твой кудрявый коллега по съемкам? - А что, это очень заметно? - Возможно. Вы оба очень откровенны в своих проявлениях в жизни и в работе тоже, этого следовало ожидать. Тем более такой очаровательный мальчик, как Омар, да здесь в него влюблен каждый как, впрочем, и в тебя, мой милый. - Только вот у Омара голова не кружится. - Почему ты в этом уверен? Ты поспешил ему признаться в своих чувствах, и он тебя обидел? - Ну не совсем так, но почти… Кроме этого у меня, кажется, совсем стерлась грань между кино и реальностью и все сложнее разобраться где я, а где принц Вилле, влюблен я в Омара или в Симона, говорю с вами или королевой Кристиной. Эта путаница сводит с ума. - Ну здесь все просто. Ты это, однозначно, Эдвин Рюдинг, как и я Пернилла Аугуст и я не твоя мать, а этот кудрявый – абсолютно не Симон. Ты сам в этом легко разберешься, когда сойдешь с этой сцены и сменишь декорации. - Я не хочу сходить с этой сцены, я боюсь. Боюсь, что Омар растворится, и все, что было здесь, сотрется из его памяти, как не бывало, а я останусь один, заваленный камнями воспоминаний. - Эдвин, я не хочу выглядеть умудренной жизненным опытом теткой и с этой высоты давать тебе советы. Но послушай, нам не дано предугадать будущее, в жизни происходят удивительные события, которые нам даже в самых смелых фантазиях сложно представить. Ты не знаешь, как будет дальше, можешь только предполагать, но это все не точно. Не пытайся сейчас силой что-то изменить, нельзя заставить любить того, кто не хочет, владеть тем, что тебе не принадлежит. Но не торопись, пусть все идет своим естественным ходом. И я уверена, что, когда Омар сойдет с этой сцены и, как ты говоришь, растворится в окружающем его мире, он еще не раз вздохнет о тебе, о тебе, Эдвин, не о принце. Миа выпустила руку Эдвина из своей. Ладонь стала теплой, и это тепло разлилось по всему телу и согрело его, давая передышку разбушевавшимся чувствам. - Мне пора ехать, прощай, Эдвин, мы с тобой не раз еще увидимся. Я рада возможности работать здесь, ваша молодость и энергия дают такой старухе, как я, силы жить и творить. И когда Рюдинг был уже у двери, она окликнула его. - Я забыла тебе сказать, но Омар смотрит на тебя по-особенному. Попрощавшись, Эдвин ушел на озеро. Он стоял на берегу у самого края воды. Сильный холодный ветер раздувал полы черного длинного пальто, трепал волосы, пытаясь сорвать с головы капюшон, задувал за воротник и холодил шею. В голове сейчас замерли все мысли, так, что казалось их там и не было, нервное шевеление воды вызывало оцепенение. Но он знал, что как только вернется отсюда в тепло помещения, все нахлынет с удвоенной силой. Поэтому он продолжал так долго стоять на берегу, оттягивая этот момент. Как бы он хотел, чтобы ветер выдул из его головы все, что томило его, и унес в неизвестном направлении. За спиной он услышал шаги, ему не надо было оборачиваться, чтобы узнать кто это. Конечно, послали его за мной, а то вдруг я здесь утоплюсь. Омар встал перед ним одетый в точно такое же пальто. Он глубже натянул капюшон на голову Эдвина, пробежал глазами по его лицу и провел большим пальцем по обветренным губам. - Пойдем отсюда, замерзнешь. Эдвин позволил ему обнять себя и увести. Ветер дул им в спины, гоня прочь, желая остаться наедине с серым небом, бурля озерной водой и раскачивая верхушки деревьев. Омар довел Эдвина до своей комнаты, провел внутрь, помог снять пальто и аккуратно усадил на кровать. Эдвин двигался, как в забытьи, будто ветер у озера действительно опустошил голову. Он не заметил, как в руках у него оказался стакан с водой, который впихнул ему Омар. Прохладная влага, проникнув внутрь, выдернула его из прострации, и первые отголоски подступивших беззвучных рыданий сотрясли тело. Омар сел рядом и крепко прижал Эдвина к себе, пытаясь успокоить хрупкие дрожащие плечи. Он хотел бы защитить и обезопасить Эдвина от страданий, но как это сделать, если причиной всему этому был он сам. В горле у Рюдинга стоял комок, он задыхался от перехватившего воздух спазма, и Омар силой заставил его пить снова, пока дыхание не восстановилось Рудберг забрал стакан и придвинулся ближе, сжимая объятия все сильнее. - Прости, прости меня, - зашептал Омар. - Я и подумать не мог, что ты так все воспримешь, так почувствуешь и пропустишь через себя, если б я знал, то никогда не сделал бы тебе больно. Прости, малыш. Я не хотел быть причиной твоих слез. - Омар, просто, ты был первый, кто… - Я знаю, знаю, молчи, не говори ничего. И он принялся покрывать поцелуями лицо Эдвина. От его чувственности, от невысказанных признаний, от того, что он был сейчас так страстно любим, Омара охватил такой жар возбуждения, что потемнело в глазах и острые скулы покрылись румянцем. Их рты соединились в грубом поцелуе. В хаосе скользящих языков они кусали и засасывали губы друг друга, до тех пор, пока Омар не издал такой стон, от которого Эдвин задрожал и тоже ответил стоном. - Эд, нам завтра уезжать, трахни меня в этой постели в последний раз, трахай меня всю ночь, но потом отпусти… Воздух в комнате сгустился, предвкушение секса сделалось осязаемым. Эдвин чувствовал запах кожи Омара, его теплое, опьяняющее дыхание на своей шее. Темное, необузданное желание поднялось в нем, ища себе освобождения. Он захотел овладеть Омаром максимально сильно и грубо, не давая ему пощады. Стягивая одежду, разбрасывая ее во все стороны, выпутывая ноги из стянутых джинс, они продолжали впиваться в губы, охватывая руками все большие участки обнажавшейся постепенно кожи. Их члены затвердели и терлись друг о друга. Эдвин опустился на колени и взял Омара, сразу резко и во всю длину до основания. Соединяя зубы и упругое твердое давление губ и языка, смешивая в одно боль и удовольствие. Он крепко держал Омара за бедра, не давая ему возможности двигаться самому, пока трахал его своим ртом. Почувствовав приближающийся финал, он так же резко выпустил Омара, услышав отчаянный беспомощный стон. - Эдвин, нет… Но Рюдингом сейчас владела неимоверная злоба, которая искала себе выход в жестком сексе. Он перехватил ослабевшее тело Омара и с силой швырнул на кровать. Стоя над ним, опираясь на колени и руки, Эдвин перемещался, проводя своим членом по паху, животу, груди Рудберга. Он получал мучительное наслаждение, глядя на запрокинутую голову и изгибающееся, сгорающее от желания тело любимого. Его собственное желание и горе от близкого расставания слились в ненасытной голод, потребность заполнить пустоту, которую Омар оставит после себя. Он перевернул Рудберга на живот и проделал те же движения с его спиной, скользя членом по промежности и поднимаясь вверх по спине, оставляя холодную дорожку предсеменной жидкости, отметил поцелуями каждый сантиметр позвоночника, спускаясь вниз. Проделал тот же маршрут языком, задержался у основания спины и раздвинул ягодицы ладонями и сделал влажный мазок между ними, получив шумный выдох в ответ. Он понимал, что сводит Омара с ума, оттягивая момент близости, но он и сам был как в бреду, хотелось задержаться в этом безумном блаженстве затянувшихся жестких ласк. - Хочешь, чтоб я трахнул тебя, Омар? - Блядь, да… - Тогда давай смазку, пока я не сделал это на сухую. Омар запустил руку под подушку и передал Эдвину пластмассовую емкость. - Надень мне, - Рюдинг кинул в Омара квадратик презерватива. Тот перевернулся и быстро раскатал его по изнывающему члену Эдвина. Рудбергу явно нравилось такое горячее проявление Рюдинга, когда он злился. - Теперь вставай на колени. Омар повиновался, послушно склонился, согнув спину, подставляя Эдвину свой упругий, карамельный зад. Тот вошел сразу, без подготовки, с силой втискиваясь в узкое нутро, сопротивляющееся вторжению, сжимая его бедра и натягивая на себя. Омар вскрикнул, выгнулся, что-то неразборчиво прошипев. Эдвин хотел сделать Омару больно, так, как больно было ему самому сейчас, это было что-то вроде мести, за то, что тот не мог полюбить его. Злость и распаленная похоть лишали его разума, выворачивая наизнанку. Но от этого ему было до одури хорошо. И Омар вовсе не возражал. - Еще, Эдвин, сильнее… В висках пульсировало, сердце бешено стучало по ребрам, сбивая дыхание, каждый толчок сопровождался хрипом. Пах сводило судорогой, хотелось вколачиваться как можно глубже, ни о чем не думая, сосредоточившись только на сумасшедшем ритме. Люблю. Запомни. Почувствуй меня. Сердце Рюдинга переполняли одновременно любовь и горе, тело разрывалось на части от удовольствия, а душа была охвачена мукой. Он хотел бы удержать Омара рядом, но он с ним прощался. Он грубо, со стонами трахал, потому что тот бросал его, трахал, чтобы заставить остаться, и изнывал от невозможности этого. Омар тяжело дышал. - Эдвин, еще, глубже, - вырвалось у него между рваными вдохами. - Заткнись уже… Комнату наполнили пошлые хлюпающие шлепки. Рюдинг протянул руку и обхватил член Омара, лаская по всей длине, в такт своим движениям, слегка сжимая у основания, пока Рудберг не взмолился: - Эд, не делай так, я хочу кончить… - Давай, сделай это. Тело Омара напряглось, его вскрик оборвался, заглушенный матрасом, в который Эдвин предусмотрительно уткнул его лицо, чтобы их шум не достиг чужих ушей. Рюдинг держался рукой за пульсирующий, пачкающий простыни член Омара, сам сотрясаясь от наслаждения, изливаясь внутрь. От испытанного оргазма звенело в ушах. Он повторял имя Омара до тех пор, пока тот не толкнул его, и Эдвин рухнул на спину Рудберга, смешивая их пот и хлынувшие из глаз слезы. Омар лежал на животе, растянувшись во весь рост, разомлевший, после бурного секса. Эдвин сидел на нем и гладил его руки, шею, спину, бока, выступающие ягодицы, каждую часть кожи, которая была перед ним. В свете маленькой лампочки ночника она переливалась золотыми оттенками. Раскинутые руки с тонкими пальцами, которые были так нежны с ним и доставляли неописуемое удовольствие, острая линия скулы, к которой ему так нравилось прикасаться, очерчивая ее, закрытые глаза с густыми ресницами, которые щекотали его щеку, когда Омар прижимался к его лицу своим, растянутые в улыбке блаженства губы, которые целовали его много раз и позволяли целовать себя в ответ – все сводило Эдвина с ума. Но почему это все не может быть моим? Я бы похитил тебя и как Рапунцель, запер бы в башне, чтобы не делиться ни с кем. Но, блядь, это невозможно, ты не мой. Ты, как гребаная далекая звезда, которая может быть твоей до тех пор, пока ты на нее смотришь, но на самом деле она не принадлежит никому, только себе. Давление рук Эдвина на тело стало заметно крепче, но Омар не возражал против такого массажа, пока его с силой вдавливали в матрас, будто хотели вырвать из него кусок плоти с сохранить себе на память. Я люблю тебя, и мое сердце сейчас взорвется. Что ты сделал со мной, и почему ты такой? Не мой. Я не владею тобой, но ты владеешь мной. Из груди Эдвина рвался крик отчаяния, но выход себе нашел стон, переполненный тоской. Омар открыл глаза. - Эд, ты чего? - Ничего. Поздно, я пойду к себе. Он встал и оделся как можно быстрее, чтоб не передумать. - Точно хочешь уйти? Омар перевернулся на бок и приподнялся на локте. - Точно. Нет, я никуда не хочу уходить. Никогда. - Ладно. Подойди сюда. Он взял Эдвина за руку и потянул на себя, чтобы поцеловать. - Точно нет? - зашептал он ему в рот. Эдвину стоило усилий оторваться - Точно. Спокойной ночи. Он быстро пересек комнату и вышел за дверь, унося на себе запах Омара, а недавний поцелуй еще колол губы, приятно раздраженные небольшой щетиной. Ну вот и все. Прощай. Оставайся свободным. Но я уже скучаю по тебе… *** Следующий день был последним на территории Замка Каггехольм. Уехали актеры, статисты, администраторы, гримеры, костюмеры и многочисленное съемочное руководство. На витиеватых подъездных дорожках остались только караваны киношных трейлеров, которые загружались операторами и техниками, разобранным оборудованием. Каггехольм сыграл свою роль и теперь заслуженно наслаждался тишиной, обдуваемый свежим ветром. За свое существование он пережил не мало трагедий, и теперь его история пополнилась новыми драмами – настоящей и придуманной. В жизни людей за столетия ничего не изменилось, они по-прежнему влюблялись и страдали, упивались счастьем и ревновали, боготворили и ненавидели, давали невероятные клятвы днем, а по ночам плакали в подушку. Пройдут еще века, а Каггехольм так и останется стоять, возвышаясь над парком, сбегающим к серому холодному озеру, величественно созерцая бессмысленную людскую суету. *** Эдвин выкурил уже пять сигарет и выпил пару стаканчиков кофе, пока дожидался звонка от Лизы со звукозаписи. Возвращаться и снова пересматривать их с Омаром кадры мучительно не хотелось. После того, как съемки завершились, и работа над проектом перекинулась в студии, где снова все встретились, для Эдвина наступили тяжелые времена. Их все еще объединял дух совместного творчества, заряд, который они получили трудясь над фильмом, но постепенно он сходил на нет и каждый становился сам по себе. Омар перешел в режим реактивной ракеты. Он прибегал в студию, разбрасывался шутками, добросовестно выполнял положенную работу и снова куда-то бежал, на ходу разговаривая по телефону. Когда его речь переходила на испанский и он смеялся над чем-то сказанным невидимым собеседником, Эдвина грызла ревность, как червяк яблоко. Омар общался с ним, как с любым другим участником проекта, никак особо не выделяя, как будто ничего и не было. И Эдвин понимал, что это правильно – Омар ничего не обещал ему и дал четко понять, что хочет быть свободен, Эдвину же нечего было предъявить ему, кроме своей любви, но Рудбергу вряд ли это было нужно. Поэтому Рюдинг зализывал свои раны в одиночестве. Ситуация усугублялась еще и тем, что в воздухе витал призрак второго сезона Монархов. Никто еще не знал об этом со стопроцентной точностью, но говорили так, как будто дело уже решенное. У всех это вызывало такой восторг и эмоции, кроме Эдвина, который предпочел бы временно залечь на дно, если бы не условия контракта. Предстояло еще пережить премьеру первого сезона и, как следствие, совместные мероприятия в его поддержку, где они с Омаром должны будут появляться вдвоем. Он доводил себя до тошноты мыслями о том, как он, улыбаясь во весь рот, дает интервью о своих будущих планах, беспомощно наблюдая, как в другом конце зала Омар с черной подводкой под глазами и в обтягивающих кожаных штанах, откровенно с кем-то флиртует и уходит. Эдвин ничего не мог с собой поделать – любовь и бешенная ревность шли у него в комплекте. Так и не получив звонка от Лизы, он решил вернуться в звукозаписывающую студию самостоятельно, мечтая, чтобы вырвавшееся из него «Я тебя люблю» в сцене прощания с Симоном затерли, а его сегодня отпустили на все четыре стороны. Он хмурый вошел в дверь, отмечая про себя, что ситуация во время его отсутствия не сильно изменилась, разве, что проводов на полу прибавилось и звукорежиссеров было уже двое. - А Эдвин, прости, я забыла тебе набрать, - начала Лиза, с такими нотами восторга в голосе, по которым можно было понять, что все задуманное ей удалось, как нельзя лучше. - На сегодня у тебя все. И не грусти, работы еще океан, ты же знаешь. Сходи куда-нибудь, отвлекись. Ладно? Я тебе позвоню на днях. Пока, - пропела она напоследок, помахала Эдвину рукой и тут же нырнула в телефон. *** Утром Эдвина разбудили сигналы нескончаемо сыпавшихся сообщений. Находясь еще в полусне, он медленно раздумывал, что могло послужить тому причиной, и никак не мог подобрать нужных объяснений. Разве что кто-то умер. Находясь в приятной, сонной апатии, он не хотел из нее выплывать, пока телефонный звонок не разрушил его грезы. Он нащупал его и нажал на экран. - Эдвин, - голос Лизы был такой громкий, что все реалии белого света обрушились на начинающую болеть голову Эдвина. - Просыпайся! Второму сезону быть, нам сегодня одобрили второй сезон. Эдвин, ты слышишь? Понимаешь, что это значит? Эдвин отодвинул трубку от уха, чтобы заглушить эти восторженные вопли. - А что это значит? – вяло переспросил он. - Да я смотрю ты еще не проснулся, ладно, переваривай пока информацию. И хорошо, что мы оставили твое «Я тебя люблю», это пойдет в окончательный вариант картины и отлично вписывается в контекст продолжения. Вильгельм признается Симону, тот молчит, его чувства остаются непонятны, это самое правильное окончание первого сезона, за которым логично начинается второй и новое развитие их любовной истории. Если бы ты не сказал: «Я тебя люблю», нам бы пришлось это придумать и заставить тебя ехать в студию записываться. В общем, ты у нас большой молодец, сделал нам интригующий финал одной фразой. Ну пока, Эдвин, скоро увидимся. Рюдинг отключился. Не то, что бы он не думал о продолжении совместной работы с Омаром, можно сказать, он знал об этом. Сейчас, когда все стало точно известно, он испытывал двоякое чувство. С одной стороны радость от встречи с участниками проекта и работа, которую он любил, но сейчас она походила на ковыряние в больной ране. С другой стороны, там будет Омар, такой близкий, осязаемый и никуда не бегущий. Маленький тлеющий уголек надежды, стал разгораться в Эдвине, согревая холодную пустоту. Завернувшись в одеяло, он впервые за долгое время улыбнулся, в его жизни все не так уж плохо, как он представлял. И вдруг стало восхитительно легко и свободно, словно исчезла неподъемная тяжесть, давившая на грудь. Он почувствовал себя счастливым. *** После завершения съемок Омар с удивлением обнаружил, что часть его жизни вдруг сделалась пустой. Он начал скучать по Эдвину. Не хватало их разговоров, теплых ладоней, одних наушников, разделенных на двоих, ночного драйва с разбросанной одеждой и смятыми простынями. Он не знал какое объяснение дать своим чувствам, но влюблен он явно не был. Это было другое, что уже как-то незаметно перешагнуло порог любви и сделалось нечто большим. Как будто Эдвин и Омар, как две кометы, столкнулись в пространстве, и части осколков перелетели с одной орбиты на другую, а они продолжили свой путь в разных направлениях. И сейчас эти осколки жгли и не давали покоя, каждый раз напоминая о себе. Он взял телефон и набрал Эдвина, долго слушал длинные гудки, а потом наконец приглушенное: - Привет. - Привет. Ты уже слышал новость, Лиз тебе донесла? - Какую? - Нас продлили на второй сезон. - Ну да, знаю. - Ты не рад что ли? - Рад. - Заметно. Эд, давай отметим это вдвоем, ты и я, хочешь я приеду к тебе или ты ко мне приезжай. В трубке была тишина. - Эд, ты слышишь? - Да, слышу, что привезти? - Ничего. Только себя. Снова повисла пауза. - Так мне ждать тебя, малыш? - Опять? Я ж просил, не называй меня «малыш». - Но почему тебе не нравится? Это нежно и только между нами. - Без объяснений, просто не нравится. - А так? Тe estoy esperando, nene. - Сойдет. Эдвин опять замолчал. - Вообще-то я правда рад. И да, Симон Эриксон, во втором сезоне я вытяну из тебя все признания, понял? - Приезжай, и услышишь их гораздо раньше. - Начинай репетировать, Рудберг, я уже в пути.