Любимые места (Favorite spaces)

      Юнги встретил Намджуна, читающим на привычном месте у окна. Порой Юнги приходил после дневной смены как раз вовремя, когда вечерний свет превращал тело Намджуна в силуэт и зажигал вокруг него своеобразный ореол.              Пожалуй, это была одна из сцен, наиболее любимых Юнги. На самом деле, однажды он попробовал нарисовать её, чтобы навсегда запечатлеть этот момент: то, как силуэт Намджуна поджимал ноги, расположившись в излюбленном кресле с книгой, полностью закрывающей его лицо, шею и ключицы, и свет лился из-за спины, а едва заметная радуга отражалась от очков для чтения.              Намджун и не знал и о существовании наброска, так что картина оставалась незаконченной, лежа в углу шкафа Юнги. Тот был так вдохновлён и горд новым проектом, но мысль, что как бы он ни старался, он не сможет достичь естественной красоты Намджуна, не покидала.              Они стали лучшими друзьями и соседями по комнате с тех пор, как их случайно распределили в университете. В день переезда они прибыли в одно и то же время и зарегистрировались один за другим; Юнги, тогда стоявший за спиной Намджуна, услышал, как тот назвал женщине за стойкой номер своей комнаты. Но после того, как Намджун поклонился женщине, Юнги встал прямо на его пути с нелепой взволнованной улыбкой.              Юнги был глупым, наивным первокурсником из тех типов, которые считали, что сосед по комнате всегда будет или станет лучшим другом. Конечно, позже он узнал, что далеко не у всех есть похожий «волшебный» опыт, но им повезло. Они словно дополняли друг друга.              Они быстро научились, как жить друг с другом. И если один из них чувствовал, что ему нужно больше личного пространства, второй всегда не отказывал. Если один из них думал, что второму утром нужен кофе, он без колебаний приносил две чашки. И если у одного из них была тяжёлая ночь, второй на следующее утро брал дерьмовый пончик из столовой кампуса, потому что они оба считали, что он не такой уж и ужасный.              С тех пор они жили вместе.              Они окончили университет три года назад и сняли трёхкомнатную квартиру в Сеуле по той причине, что никто не хотел возвращаться домой. Для Намджуна дом был бы в другой, пригородной части Сеула, но для Юнги — в нескольких часах к югу от Тэгу, да и он просто не хотел уезжать из Сеула.              Сразу после выпуска Намджуну посчастливилось найти должность библиотекаря на полный день.              — Я просто хочу быть среди книг, бесконечных книг, — сказал он Юнги ещё на первом курсе когда-то ночью, с выключенным светом, пока они делились историями и чем-то из жизни, хихикая с алкоголем, прижатым к губам.              Ещё никогда Юнги не был так горд Намджуном и тем, что мечта того сбылась.              — Но это только временно, — остепенился он после того, как подписал договор. — Я собираюсь накопить денег и открыть собственный книжный магазин. Собственный, Юнги, — тот тут же увидел, как просияло лицо Намджуна, и гордо ему улыбнулся.              Юнги же не сразу довелось найти работу, приносящую ему не только доход, но и удовольствие. Все прошедшие четыре года он отрабатывал неполный день в ресторане, до этого пройдя путь от водителя автобуса до официанта. Он хотел работать в музее, но ему было трудно даже попасть на собеседование.              И всё же он не оставлял мечты когда-нибудь стать художником, и с отработки смог позволить художественные принадлежности, рабочие альбомы и еду за пределами того, что мог предложить ему ресторан.              Большее удовольствие, конечно, Юнги приносило рисование: он часто оставался до рассвета в студии, каждый раз стараясь довести проекты до совершенства. Юнги хотел бы проводить куда больше времени за холстом, нежели обслуживая людей, но скоро застрял в ресторанном бизнесе. Взрослая жизнь, полная удовольствий, оказалась миражом.              Деньги, что Юнги зарабатывал как чаевые, уходили в ежемесячную арендную плату — и это всё, что от него требовалось после подписания договора на квартиру.              Другой работой стала стажировка в очень маленькой, неприметной галерее, что платило Юнги жалкие двести долларов в месяц. Там он ничего и не делал, кроме бумажной волокиты, и ему даже не предложили работу на полный день после шестимесячной стажировки.              И всё, что имел Юнги, — так это работа в ресторане, незаконченная картина в углу шкафа и прекрасный силуэт, по вечерам обрамлённый золотистым ореолом.              Но их совместная жизнь приятна и чудесна. Каждые выходные, пока Юнги не выходил на новую смену, они встречались со старыми друзьями, чтобы выпить. Но позже они возвращались домой совершенно пьяные, под постоянное хихиканье рассказывая истории и нелепые ситуации, произошедшие за последнюю неделю.              Пока длились выходные, они делали всё то, что делали на первом курсе университета: не спали всю ночь, и, с прижатым алкоголем к губам, смеялись над тем дерьмом, что только расскажет один из них, а позже просыпались с дичайшим похмельем, сожалея о половине выпитого.              Но и несмотря на то, что тела на изломе, ни один из них не пожалел о времени, проведённым друг с другом.              Однако, в основном их графики полностью противоположны. В то время, как Юнги обычно выходил на смену вечером и на выходных, Намджуну приходилось отрабатывать традиционный режим девяти к пяти (хотя он и приезжал раньше, чтобы открыть библиотеку, и иногда задерживался ненамного позже, чтобы закрыться).              Работа в библиотеке имела строгий график, поэтому у Намджуна он всегда был постоянным. Это уже значило, что Юнги всё время знал, чем занят Намджун, и, если он проснётся около полудня, тот в это время уходил на обеденный перерыв. Но когда Юнги, наоборот, уезжал на очередную смену, Намджуну оставался только час до того, как он сядет на автобус домой.              Наиболее любима дневная смена ресторана, когда расписание Намджуна полностью совпадало с Юнги. Иногда они возвращались одновременно, встречая друг друга в дверях, и могли поужинать вместе. И никогда бы Юнги не хотел пропустить этот момент, чтобы снова увидеть Намджуна, сидящего под окном с книгой в руках.              Ни разу Юнги не запоминал цвет обложки, изображение на ней или название, но всегда помнил, как свет окружал его тело.              Юнги бросил ключи на стойку, и в прихожей мигом раздался звенящий, ударяющийся звук.              — Эй, я дома! — прикрикнул он и запер за собой дверь, проворачивая три замка: Намджун всегда параноидально хотел быть в большей безопасности, чем могли ему обеспечить один или два замка.              В домашних тапочках Юнги подошёл к холодильнику, где стояли несколько бутылок пива, в том числе и открытые, но Юнги не помнил, когда они их вскрывали. И, не проверив, не брал ли Намджун, до этого не поднимавший глаз от книги, он вытащил две и поставил одну перед ним.              — Ещё один абзац, и я отложу, — но Юнги видел, как изменилось выражение лица Намджуна, и принял ответ как «да».              Он вскрыл бутылку и, отпив, поставил на подставку на кофейном столике. Но Юнги не мог не наблюдать, как быстро пробегали глаза Намджуна по странице, и позже тот, загнув её угол, отложил книгу на подлокотник дивана.              — Спасибо, — сказал Намджун, нагнувшись за бутылкой. — Кстати, не оставляй больше ключи на стойке, а вдруг они потеряются?              — Я потеряю их только в том случае, если ты заденешь, — прыснул Юнги, — так что не трогай их.              — Справедливо.              Намджун сделал глоток пива, и странное выражение его лица слегка изменилось: теперь он выглядел так, будто собирался привычно спросить Юнги, как прошла работа, но тот его прервал:              — Так когда мы с ними встречаемся? — и, конечно, под «ними» он имел в виду Сокджина и Чонгука.              — Я не знаю точно, но Чонгук написал ранее, что они могут не вернуться вовремя.              До этого Юнги и не вспоминал, что последние несколько дней их друзья отъезжали на встречу мастеров тату-салонов. Среди них Чонгук был востребованным татуировщиком, а Сокджин, хоть и увлекался этой сферой, составил ему компанию.              — И почему же они там задерживаются? — спросил Юнги, вовсе не ожидая никакого ответа.              — Ты ведь знаешь Чонгука, ему трудно сказать «нет», — Намджун положил на спинку дивана голову и, слегка склонив её в сторону Юнги, продолжил: — он слишком любит своё дело и не даёт ни дня отдыха, особенно если приходят требовательные клиенты.              — Твою мать… Ну, есть и следующие выходные, да?              Юнги удобно устроился, медленно вертя бутылку в руке, и пиво, не выпитое и наполовину, качалось от стенки к другой.              — Тебе, кстати, уже выстроили график?              — Ага, но это уже не имеет значения, — Юнги снова отпил из бутылки, почему-то не желая встречаться взглядом с Намджуном.              Алкоголь в пиве, хоть и не в слишком сильном процентном соотношении, быстро успокаивал нервы. Юнги надеялся сообщить о новости, произошедшей с ним сегодня, но не знал, как начать и точно и кратко рассказать о ней Намджуну.              Сегодня была последняя смена в ресторане. Последний день, когда Юнги приходилось беспокоиться о количестве и размере чаевых, и когда к нему приставал бармен, влюблённый в него последние несколько месяцев, хоть и не получал никакой взаимности.              — И что это значит? В смысле не имеет значения? — Намджун выглядел озадаченным, и это не могло улизнуть из вида Юнги.              Вечерний свет только сейчас начал опускаться на подоконник, оставляя золотистую дымку буквально росой на коже Намджуна. И именно сейчас Юнги бы хотел закончить картину с силуэтом Намджуна, но добавить немного света на это лицо, всё ещё прибывавшее в замешательстве.              — Вообще я хотел рассказать всем сегодня вечером, но, думаю, придётся подождать.              В тот же миг Юнги мгновенно ощутил невероятное спокойствие, ясно осознав, что больше он не почувствует того постоянного давления, начиная с надоедливого бармена и заканчивая чаевыми.              — Любишь же говорить загадками.              — Да нет у меня никакого расписания на следующую неделю, — Юнги старался растягивать слова для большей, как ему казалось, необходимой выразительности.              Силуэту на картине ужасно не доставало этого лица, его выражения и малейшей мимики, иначе он так и останется пустой оболочкой того «Намджуна», который должен быть в нём. Должно быть, Юнги нужно всё это по-настоящему, чтобы ощутить радость, а может, и любовь.              Конечно, Юнги бы не хотел держать друзей в неведении или даже обманывать, если не Сокджина и Чонгука, то Намджуна. Хотя между ними, очевидно, осталось множество невысказанных слов, которые могут никогда не быть озвученными кем-то из них, Юнги не пытался что-либо скрывать от Намджуна.              Тот был с ним с самого начала, с самого процесса заключения договора, полным собеседований, поэтому он заслужил быть с Юнги и на ступени увольнения.              Юнги только лукаво улыбался, потягивая пиво до того, пока оно не кончилось.              — Я возьму ещё одну, — но не успел он и отойти на шаг, как Намджун схватил его за запястье.              — Не-а, не раньше, чем ты мне скажешь, в чём дело.              В этот момент свет исчез, и небо медленно окрашивалось в тёмно-оранжевый закат, переходящий в розовый. Вид из окна стал поистине неземным, в самый раз, чтобы изобразить его на холсте.              Но, возможно, и этот холст придётся упихнуть в шкаф, подальше от чужих глаз, от глаз Намджуна. Юнги вытаскивал мольберт только, если Намджуна не было дома, и убирал всё до его возвращения, хоть и иногда не успевал отмыть руки от краски.              Всегда в голове Юнги было убеждение, что любимое дело остаётся только в пределах одного человека и существует для него одного. Рисовал Юнги в тишине, поскольку сам считал это нужным: не отвлекаться на шум, исходящий за стенами, за любимым делом.              И краски, иногда похожие на трофей, доставшийся после гонки, Юнги отказывался оставлять. Он начисто оттирал руки и рубашку, но, если след на ней оставался чересчур большим и заметным, попросту выбрасывал её.              Намджун и не догадывался, что Юнги продолжал рисовать. И дело вовсе не в том, что тот стеснялся или не хотел, чтобы он узнал; Юнги постоянно нужно одиночество и тишина, а Намджун выступал как отвлекающий фактор.              Было ужасно приятно почувствовать его длинные тонкие пальцы на запястье; кончики холодные, но ладонь оставалась тёплой.              — Я хотел рассказать это всем одновременно. Как коллективу, ну, может, группе.              Намджун отпустил запястье Юнги, и тот, подойдя к холодильнику, вскрыл ещё одну бутылку возле него.              — Так это всё, чего я не знаю?              — Ага, — сказав это (скорее пробурчав), Юнги сел обратно на диван.              — И ты уверен, что никогда не говорил мне об этом? Даже пьяным?              — Ага.              Юнги гадко улыбался, хоть и закрывал рот бутылкой. Намджун же откинулся на спинку дивана и чересчур наигранно сделал обиженный вид.              — Ну а теперь ты мне скажешь?              — Не-а!              «Что ж, — вдруг подумал Намджун, — вряд ли я смогу заставить Юнги».              Тот стал таким ещё с ресторана: слишком хитрый, слишком упрямым, и увидеть, что же на самом деле происходит в его голове, стало невозможным. Но рядом с Намджуном такой же человек, до боли простой, так же желающий любить и быть любимым. Намджун бы очень хотел обнять его, а может, даже поцеловать, но приличие и принципы быстро остановили его.              «Будь он достаточно пьян, я бы так и сделал, — прикинул он. — Ещё слишком рано».              Обычно он всегда устраивал нечто подобное такими же ночами, когда они выпивали больше, что не могли и вспомнить, как много выпили: Юнги притворялся, что хранил секрет, и Намджун обнимал его так крепко, почти щекоча, что Юнги не мог долго скрывать что-либо.              И, чаще всего, это было что-то глупое и незначительное, вовсе не нуждающееся быть в тайне. Однажды Намджун подумал, мол, Юнги специально так устраивал, чтобы получить внимание, но скоро понял, что тот попросту пьян, хочет развлечься и не до конца осознаёт свои слова и действия.              Юнги, вероятно, ни разу не задумывался об этом утром, но продолжал играть в такую «игру», чтобы снова почувствовать прикосновения Намджуна.              «К тому же, — продолжил оправдываться Намджун, — я бы так никогда не сделал, если бы мы, например, только вернулись домой».              Юнги заметил, как тот вдруг одёрнул руку, тянущуюся к его плечу, и сделал вид, словно ничего не произошло.              — Я позвоню Чонгуку, — бросил Намджун.              Гудки, исходящие из динамика, раздались только три раза, пока Чонгук не принял вызов. Звук его голоса едва прерывал окружающий шум, как если бы он ехал в машине.              — Когда вы вернётесь? — тон Намджуна звучал чересчур нетерпеливо.              — Даже не поздоровался? — поддразнил Чонгук.              — Ребят, вы едете домой? — спросил Юнги, как только Намджун переключил на громкую связь.              — Ага, Джин-хён за рулём. Эй, поздоровайся с ними.              Но голос Сокджина быстро прервался громом.              — Дождь идёт?              — Мне кажется, будет ливень. Прямо сейчас мы едем со штормом наперегонки, поэтому мы можем отложить выпивку на другой день?              Намджун на миг взглянул на Юнги и увидел, как тот кивнул ему.              — Да без проблем, ребятки, расскажу вам о новости в следующий раз.              В трубке разнёсся громкий раскат грома, и Намджун выглянул в окно, рассматривая почерневшие облака. Здесь дождь ещё не начался, но Намджун не удивился, если бы он начался в ближайшие полчаса.              — Новости? — прикрикнул Сокджин, словно боялся, что ни Юнги, ни Намджун его не услышат.              — Ага, я хотел рассказать вам сегодня вечером, — голос Юнги звучал странно самодовольным.              — Намджун-хён, а ты знаешь эти новости?              Как бы громко ни говорил Чонгук, его голос всё равно звучал тише на фоне барабанящего звука ударяющихся об машину капель дождя.              — В том-то и дело, что не знаю.              — Боже, даже хён не знает! — оборвал его Чонгук. — Похоже что-то серьёзное.              Юнги не мог заставить себя не краснеть; он совсем не ожидал, что сообщит о новости именно так, но для парней это имело больший смысл, чем при встрече.              Намджун мигом заметил багровый румянец на щеках Юнги, спускающийся с ушей. Сердце едва заметно пропустило короткий импульс, отдающий в груди странным трепетом. Если у Юнги есть новости, которые он не озвучивал даже Намджуну, могло ли это быть действительно серьёзным и важным?              На миг появилась съедающее изнутри отвратительное чувство ревности. Вдруг Юнги хотел рассказать о новом партнёре? Но, может, и о новой работе, ведь Намджун давно хотел, чтобы Юнги ушёл оттуда, от пристающего к нему бармена и ощущению стыда, если он не мог полностью выплатить свою долю аренды квартиры.              — Ты завтра работаешь, хён? — спросил Чонгук.              Завтра должно быть воскресенье, и если бы Юнги немного оттянул день увольнения (внезапно переросший в праздник), то привычно вышел на смену на полный день. Он бы как обычно разносил пьяным людям (и нередко с самого утра) бранч с мимозой, который, как казалось, никогда не кончался.              В это время Намджун бы занимался домом, а к приходу Юнги приготовил ужин. Юнги никогда не отказывался сесть вместе за стол даже, если в другой раз на ужин будет только еда на вынос.              — Ну раз это воскресенье, конечно, он… — только начал Намджун, но Юнги прервал его.              — Нет, я свободен!              — О, отлично, тогда мы можем зайти к вам завтра?              — Приходите, парни.              Намджун опешил, боясь, что он больше не узнавал Юнги: что-то в нём было явно не так, что-то сильно изменилось. На миг у Намджун мелькнула мысль, что друг свихнулся, а потом — что он просто обманывал, и действительно уже не Юнги, а чужой человек. Но виноват в этом Намджун сам, потому что не научил его говорить правду. И чтобы получить эту правду, ему нужно было вернуть этого чужого человека в своё тело, не давая одурять близких им людей.              — Я напишу вам, — быстро бросил Намджун и повесил трубку. — Что значит, что ты не работаешь завтра? Ты взял отгул, больничный, отпуск?              Юнги улыбался ему мягко и нежно, и он никогда бы не забыл эту улыбку. Но было в ней и что-то такое, что заставляло подозревать, будто причина этой нежности не в том, что Юнги так ему улыбается, а в том, что это выражение предощущения чего-то нового, беспредельного и одновременно доступного, и для Юнги это было совершенно естественным.              — Я больше не работаю по воскресеньям. Это часть новостей, знаешь ли.              — Так тебе изменили график?              — Лучше.              В тот же миг выражение лица Намджуна изменилось, а во взгляде появилась безумная решительность и, как ни странно, весёлость, словно он вот-вот выкинет какой-нибудь остроумный фокус.              — Чёрт возьми, ты уволился! Значит, теперь ты не будешь задерживаться там допоздна, и бармен не сможет донимать тебя?              Юнги продолжительно кивал ему на каждое слово. Намджун едва мог поверить, ещё и не зная, что Юнги искал новую работу, что уж говорить, что он проходил собеседование.              — Так и что теперь? — всё же спросил Намджун, хотя и не хотел затрагивать тему размытого будущего. — У тебя новая работа?              — А сейчас мы затрагиваем тему новостей.              — Юнги, мне нужно знать, как мы станем оплачивать аренду, — и только по едкой ухмылке, тут же спрятанной за бутылкой пива, Юнги понял, что Намджун неловко шутит.              — Да заткнись, — прыснул он.              — Ну правда! Мне ведь нужно знать!              Намджун наклонился ближе к Юнги, почти касаясь его руки, и поставил пиво на кофейный столик. Он заметил, что взгляд Юнги оставался немигающим, и казалось, будто тот смотрел сквозь пальцы и видел странные образы вместо лица Намджуна.              — Ты серьёзно не можешь дождаться? — продолжал Юнги дразнить того, от этого только вскинувший брови.              — Ладно, ты не сказал мне с самого начала, но теперь ты отказываешься говорить…              — Я согласился на партнёрство, — прервал его Юнги.              — Партнёрство? -повторил Намджун, стараясь переосмыслить услышанное.              — Мы снова затрагиваем тему новостей.              — Да бля…              Почему-то Юнги остался довольным, видя, как он расстроил Намджун. Неважно, пьяным или трезвым; Юнги нравилось снова «играть» с ним.              — Это партнёрство от училища искусств. Ты ведь помнишь, я учился там. Они прислали немного денег для живописи, я должен представить им портфолио и всё такое… — Юнги остановился, наконец, осознав, как обводил его вокруг пальца Намджун. — Нет, подожди. Ты можешь подождать ещё? Лучшую новость я хочу рассказать всем.              Намджун бросился к Юнги, мягко обнимая и сжимая пальцами его футболку. Пиво, что тот держал, немного пролилось на плечо, но Намджуну было наплевать. Больше его волновал Юнги и то, как он схватился за него.              Юнги уже не был тем наивным первокурсником с той глупой, слегка застенчивой улыбкой, которую Намджун с такой тоской вспоминал каждый раз. Больше Юнги не казался ему тем милым мальчишкой из страны прошлого, полной иллюзий и фантазии: с каждым днём он становился взрослее и сильнее, и мир, что видел в нём Намджун, изменялся вместе с Юнги.              — Я так горжусь тобой, — едва слышно проговорил Намджун в футболку Юнги.              Из всех утешительных слов Юнги, пожалуй, всегда хотел услышать именно эти, до этого рассчитывая лишь на простое похлопывание по спине и словесного поздравления.              Когда Намджун уже отстранился, на мгновение их глаза оказались на одном уровне, и Юнги подумал, как было бы здорово нарисовать его именно таким. На лице появилось несильное покраснение, опаляя щёки и лоб из-за давления на грудь Юнги, и эти глаза, ещё никогда не казавшиеся настолько большими и глубокими.              — Я хочу знать всё, пускай и не том, что ты сохранил для нас на завтра. Я имею в виду всё, что ты рисовал и рисуешь за это время, о том, как соберёшь портфолио и, я уверен, как справишься с конкуренцией. Расскажи мне обо всём.              Юнги не обращал внимания ни на что вокруг, даже затёкшие из-за позы со скрещенными ногами; он заметил только изумлённый взгляд Намджун оттого, что он говорил тому обо всём в подробностях, может, где-то даже приукрасив. Юнги не затрагивал «важную» часть, приготовленную для всех, и позже постоянно избегал глаз Намджуна.              Юнги рассказывал ему всё с самого начала: он получил электронное письмо от профессора, всё ещё с ним поддерживающим связь. Профессор попросил встретиться за кофе, и Юнги не отказал ему. В кофейне он предложил создать новое партнёрство в их университете, занимающимся продвижением своих выпускников.              Всё, что требовалось от Юнги, — так это чтобы он подал заявление и использовал рекомендательное письмо, и он будет в золоте. Профессор объяснил, что он сможет пользоваться студией и её принадлежностями, получит доступ к сетевым мероприятиям и галереям, и всё, что Юнги остаётся делать, — это проводить вводные уроки по живописи два раза в неделю.              Юнги и не понял, что его ослепило больше, — большая возможность хорошего развития или приемлемая ежемесячное жалованье.              — Это такой способ поддержки искусства, как я понял, — заключил Юнги.              Он долго колебался, но решил подать заявление, мотивируя это скорее тем, что профессор сказал, как персонал был бы рад молодому выпускнику, а Юнги один из них лучших мастеров, которых он знал. Однако, этого Юнги не упомянул в разговоре с Намджуном, боясь того, что картины, написанные им, на самом деле окажутся не так хороши.              Позже Юнги объяснил процесс подачи заявки: он подписывал анкету, запрашиваемую основную информацию, составлял портфолио минимум из шести работ, личное заявление, объясняющее, почему он лучший кандидат, и прикладывал рекомендательное письмо от профессора.              Недавно Юнги получил письмо прямо перед сном, но долго не мог уснуть, думая о нём. В ресторане он устроил сцену и, на взводе, тут же уволился и даже не волновался о том, что должен был работать ещё две недели. Юнги стало всё равно, и он предположил, что в любом случае попал бы под сокращение.              Намджун был поражён и не находил ни слова. Он боялся, что Юнги прекратил рисовать: он не видел его ни за холстом, ни остатки краски или намёка на них; и жалел, что не посвятил ни минуты их совместной жизни, чтобы поддержать Юнги. Но сейчас он был переполнен гордостью и восхищением и неловко искал, как эти чувства подарить Юнги.              На кухне Намджун нашёл бутылку виски, которую он приберегал для дня рождения Юнги. Сегодняшний вечер, день увольнения и открытия огромной возможности заниматься любимым делом казались слишком важными, чтобы не использовать их и не испить. Затем Намджун заказал доставку еды, как это было на обычных празднованиях.              В этот вечер они много выпили, и Намджун, наконец, нашёл те слова, что однажды должны были быть услышанными Юнги. Тот в один момент прикрыл глаза и глухо поддакивал ему, но, казалось, он прислушивался к чему-то далёкому и неслышному.              И прямо перед моментом, когда Юнги бы вот-вот уснул, Намджун отвёл его к постели, но сам оказался на ней, после чего удобно устроился под одеялом. Носом он уткнулся в плечо Юнги, а рука мягко легла на его грудь. И любой звук, исходящий где-то за пределами их места, их квартиры, становился неслышным отзвуком эха, что разносился на протяжении нескольких километров.              На следующий вечер они проснулись от продолжительного стука в дверь. Сквозь остатки сна, призрачно уходящих с каждым новым шорохом, не доходящим до Намджуна, первым проснулся Юнги. Он лениво подошёл к двери, а посмотрев в глазок, увидел по ту сторону пришедших Чонгука и Сокджина.              Юнги не обратил внимания на раскалывающую после алкоголя головную боль, запах изо рта, растрёпанные ото сна волосы или грязную с едва выветренным потом одежду. Он медленно провернул замки и, открыв дверь, спросил сильно осевшим голосом:              — Чего?              — До-о-оброе у-у-утро, — весело произнёс Чонгук, и его громкий голос звучал в голове Юнги подобно ударам барабанов: такие режущие, что становилось невыносимо.              — Это для тебя, — протянул к Юнги что-то Сокджин.              Он, по-странному довольно выглядящий, держал небольшую коробку с пончиками, как будто знал, что Юнги не откажется от подобной «похмельной» закуски.              Затем вдруг скрипнула дверь, и за спиной Юнги вышел Намджун, взъерошенный не меньше того.              — Я думал, что вы напишете, — сказал он, как только заметил, кто за дверью.              — Мы писали Юнги-хёну, сейчас прочту. «Как насчёт завтрашнего дня около часа?», я ответил «мы можем просто приехать прямо к вам», и Юнги написал «звучит неплохо», — озвучил Чонгук, между репликами всегда поднимая глаза, как бы стараясь убедить, что всё это правда. — Это было вчера вечером, а сейчас уже час и пять минут.              Юнги рассмеялся и придержал дверь, пока входили парни. И хоть смех у Юнги был какой— то искусственный, неприветливый, сразу показавшийся Чонгуку ненатуральным. Тот всё— таки почувствовал, что этот смех совершенно искренний и простой, такой, когда смеялся человек, который никому не мог навредить.              — Дайте нам немного времени, — бросил Юнги и ушёл в спальню              Им потребовалось около десяти минут, прежде чем они вернулись. Но Чонгук заметил, проходя мимо спальни Юнги, пока он и Намджун отсутствовали, что на кровати остались измятые простыни в то время, как постель Намджуна была идеально собранной.              — Так и что вы делали вчера поздней ночью?              — Праздновали, — тут же ответил Намджун и сел на привычное место, где, например, его постоянно видел Юнги, и книга, которую он оставил на подлокотнике дивана, оставалась на том же месте.              — Это и есть главная новость? — прыснул Чонгук.              — Юнги расскажет вам всё.              Тот сидел рядом с Чонгуком, но отказался на предложение поменяться местами и сесть между ним и Сокджином.              — Мне предложили партнёрство с художественным училищем. Они предоставят мне студию и всё такое…              Парни изумлённо воскликнули, но в раскалённых от похмелья головах Юнги и Намджуна, невероятно чувствительных к шуму, этот выклик обратился в крик. Юнги слышал смешение из «Поздравляю!» и «Расскажи больше!», готовясь рассказать и то, что он изложил вчера Намджуну, и открыть завесу тайны.              Намджун просиял, и чувство гордости едва затмило волнение оттого, что Юнги первому рассказал ему более подробно, более понятно. И ему показалось, будто эта малость означала, что он теперь главнее даже многих самых опытных спецназовцев в мире.              -… и мои работы будут выставлены в галерее современного искусства, — расслышал Намджун. — Это и есть главная новость. Пожалуйста, приходите на открытие моей первой галереи в следующем месяце.              Парни тут же принялись осыпать Юнги поздравлениями в то время, как тот слегка склонил вперёд голову, широко улыбнувшись, как бы подчёркивая этим торжественность момента. | П              Весь последующий месяц Юнги проводил вне дома: всё время его можно было встретить либо в студии, либо в галерее. Шесть работ, которые он представил для своего портфолио, были представлены в небольшом углу выставки. Но и несмотря на это, Юнги ощущал, что он находится на пути к успехам и был в полном восторге.                     В галерее Юнги помог установить все картины и даже написал краткую художественную биографию, что была позже наклеена на стену. И в то же время он чувствовал, будто это стало новым началом исполнения его мечты и грёз.              Наконец, люди увидят его работы, его жизнь и стиль, как бы говорил Юнги. И тогда уж никаких сомнений в разочарования и ощущения каторги в повседневности не останется.              Первый день занятий по живописи, что он должен проводить, начинался в конце месяца, и Юнги пришлось занять много времени, чтобы подготовиться. Он должен быть готов не только к открытию выставки, но и иметь конкретный план уроков и программу, что вскоре представил руководителю.              Ещё никогда ему не нравилось, неожиданно, быть занятым и полностью погружённым в дела.              Каждый вечер Юнги проводил время с Намджуном; наконец, их графики совпадали, и у Юнги стала последовательная, стабильная рутина, быстро превратившаяся в обиход. В их доме появилось чувство слаженности, как при работе в команде, отношения вдруг стали проще и естественнее, и они вскоре стали говорить о том, чего раньше избегали. Невысказанные слова медленно просачивались между ними.              Юнги уезжал на рассвете: около пяти часов, чтобы поддержать созданную им же стабильность и иметь тихое место во время работы; но возвращался он примерно в шесть вечера — в самое подходящее время, чтобы встретить Намджуна. В остальной промежуток времени он не хотел видеть того просто потому, что мысли сразу улетучивались и были где-то далеко, не оставляя за собой и детали, чтобы зацепиться.              На этой неделе Юнги закончил три картины: одну сделал акварелью, вторую — маслом и третью — черной тушью. С ними было удобно работать, и они не требовали никаких других приспособлений. Но когда Юнги заканчивал первую картину с нуля в понедельник, тогда он решил, что для выставки нужны семь картин — шесть из портфолио и одна уникальная, которую ещё никто не видел.              Каким-то чудом (а Юнги чувствовал, что удача подозрительно долго на его стороне) он получил разрешение галереи добавить седьмую работу, и к среде, в семь часов вечера, она была поднята и вывешена посреди остальных картин.              — Эта моя любимая, — однажды сказал ему управляющий галереи, когда запирал двери.              Юнги, конечно, поблагодарил, низко склонив голову, и улыбнулся так же широко, будь перед ним старый друг или же Намджун. В последнее время, заметил Юнги, он стал чаще улыбаться, и чувство удовольствия от проделанной работы одинаково часто пробиралось в закоулки сознания.              В день открытия галереи Юнги покинул дом ещё до того, как проснулся Намджун. Несмотря на то, что у Юнги не было определённого графика, он хотел поддерживать его обыденность: на прошлой неделе он так же уехал прежде, чем встал Намджун, только потому, что не хотел, чтобы тот видел его или одну из картин. Мнение Намджуна слишком много значило для Юнги, особенно его избирательство в искусстве.              В пятничный вечер Намджун ушёл со смены ненамного раньше, чтобы успеть на открытие галереи, заканчивающей приём в семь часов. Желание увидеть и встретить там Юнги стало чудовищно огромным, а волнение — почти невыносимым.              Когда Намджун подошёл, Юнги нигде не было видно, но Сокджин и Чонгук уже рассматривали работы. Впрочем, так показалось Намджуну с первого взгляда — конечно, они набивали желудок закусками и шампанским, что им подавал персонал.              Намджун опускал остальные произведения, висящие рядом с картинами Юнги, либо намеренно не придавал им ни малейшего значения. Тело охватила зыбь и, казалось, даже поднялась температура, заходясь в учащённом сердцебиении.              — Я что-нибудь пропустил? — спросил Намджун, подойдя к парням, и, должно быть, напугал Сокджина так сильно, что тот поперхнулся. — Парни, это реально не то место, чтобы только есть, — произнёс он, не переставая оглядываться по сторонам, но Юнги нигде не было.              Он начал рассеянно расхаживать по галерее, взял бокал шампанского, что принёс человек из персонала, и медленно выпил его. В другом случае, подумал он, не стоит слишком налегать на выпивку на тот случай, если позже они, вчетвером, соберутся выпить.              Намджун заметил, что хоть премьера была для художника Мин, как было написано на двери, сама галерея выставила ещё двух пейзажистов. Намджун предположил, что у них были приёмы в более раннее время. Ни один из них — Ким Тэхён или Пак Чимин — не походил на Юнги, и почерк в написании картин у каждого был свой, уникальный, исключительный.              Намджун вполне отчётливо помнил работу, что однажды принёс Юнги на первом курсе, и, если сравнивать его с Тэхёном и Чимином, он — художник реалист. Тэхён же писал абстрактные, может, аляпистые современные картины, но Чимин был исключительно пейзажистом.              Наконец, Намджун услышал голос Юнги, и те несколько секунд, что он искал того, показались вечностью. Юнги выходил из служебного помещения, разговаривая с ужасно знакомым для Намджуна человеком, в своём стиле сочетающий классику и одновременно «урбан», но не мог узнать его.              — Извините, но номер «7» не продаётся, — произнёс Юнги, закрывая дверь в помещение, — но все остальные картины, где указано моё имя, я продаю.              — Вы сейчас работаете над чем-то похожим на номер «7»? — спросил мужчина, имя которого Намджун никак не мог вспомнить.              — В моей мастерской ещё есть пару картин, правда, они не совсем похожи, но написаны в одном направлении. Вот моя визитка, — Юнги вытащил картонную визитку из нагрудного кармана пиджака. — Напишите мне, и мы подберём время, когда вы можете осмотреть мою мастерскую. Я готов кое-что обсудить с вами.              И только когда они пожали руки, Намджун понял, наконец, что это был за человек. Он читал его форумы так часто, находил в обсуждениях новинок современного искусства критику и рекомендации, но едва мог вспомнить имя. Он давно читал Чон Хосока — довольно известного коллекционера, редко выходящего в прямые эфиры или использующего в форумах свои фотографии.              Безмерная невероятная гордость нахлынула на Намджуна. Подумать только, медийная личность хотела выкупить картину Юнги, его любимое дело, а тот ещё и отказал. Должно быть, номер «7» дорогого стоила, чтобы Юнги не желал расставаться с ней, и Намджун тут же отправился увидеть её, что же эта картина из себя представляла.              Он с комом в горле внимательно осматривал галерею, начиная с небольших картин в узком коридоре в задней части и заканчивая работами от «1» до «6» номера. Большинство работ казались серьёзными, выполненными академическими методами, и Намджун время от времени останавливался и подолгу вглядывался в рисунок. И каждая картина всё же оказалась отрезком их совместной жизни.              Здесь изображено и маленькое окно, что пропускало в ванную лишь слабый луч света, и тесная комната в общежитии. Был и парк, находящийся довольно далеко от кампуса, чтобы никто не увидел, как они здесь курили; был и внешний вид родительского дома Юнги в Тэгу (как никак, место, в котором Намджун однажды побывал).              Серию заканчивали картины, на одной из которых изображён интерьер магазина лапши (куда они ходили так часто, что уже надоело), на другой, шестой, — кровать Юнги с грязными и измятыми простынями.              Ком в горле не давал и глубоко вдохнуть, прорастая до чувства подходящих слёз. Намджун взглянул на название серии, где под краткой биографией Юнги было написано «Любимые места». Вмиг он почувствовал себя ничтожно глупо из-за того, что не заметил ни названия, ни прочитал биографию Юнги как художника. Но сладкое чувство вымещало и стыд: картины и места любимого художника Намджуна — это не более, чем фрагменты их общей жизни, их истории.              Он бегло прочёл заявление о Юнги как о художнике, где тот описывал, как эти места, написанные на картинах, всегда имели для него огромный вес и цену и порождали множество любимых воспоминаний, однажды произошедшие в его (их) жизни.              Затем Намджун обернулся и оказался лицом к седьмой картине. И в этот момент он через силы сдержал слёзы, которые так и были готовы хлынуть из глаз, хотя он и не заметил, как незаметно скользнула одна по щеке.              Здесь, на седьмой картине, что он долго искал, их место, их дом и общая жизнь, но единственная картина, на которой изображён человек. Это был Намджун, сидящий в любимом кресле и читающий книгу без названия на обложке. Намджун был окружён ореолом света, что превратил тело в тёмный силуэт.              Намджун взглянул на название «Любовь», от подступающих слёз постоянно становящееся размытым или раздваивающемся. Сейчас он думал выйти на улицу и, успокаиваясь, подышать свежим воздухом либо закурить, но тут же услышал голос Юнги.              — Прости, что не сказал тебе раньше, — Юнги нервно сжимал ножку фужера, так и норовящего соскользнуть со слегка влажной от пота ладони. — Я хотел, правда. Мне очень хотелось, но я не мог себя заставить. И я немного эгоистичен, раз не сказал тебя сразу, а хотел устроить сюрприз, да?              Намджун не мог найти ни единого слова. Он смотрел на что угодно, но не в глаза Юнги: на его руку, слегка покачивающую фужер, из-за чего шампанское расплёскивалось по стенкам; на бегло проходящих сотрудников, что ставили на некоторые работы Юнги таблички «продано».              — Я думаю, это не так впечатляет, как то, что Чонгук купил нашу ванную комнату, — хихикнул Юнги, стараясь разрядить напряжение между ними.              Он боялся, что Намджун мог быть не в восторге и зол оттого, что без его согласия Юнги написал на картине и вынес в серию, каждая работа из которой была выставлена на продажу.              — Ты злишься? — спросил Юнги. — Я пойму.              — Нет, то есть, конечно, нет, — оглянулся на него Намджун, — это прекрасно.              Намджун был удивлён, даже почувствовал себя немного глупо, что из всех красивых слов он смог подобрать лишь «прекрасно». Неважно, насколько он был начитан или знал множество изречений; он не смог найти ни одного слова, помимо убитого «прекрасного».              Но, с другой стороны, «прекрасно» — это слово с очень коротким смыслом, и Намджуну надеялся, что Юнги не только понял, но и не потребует больших слов.              — Я рад, что тебе понравилось.              Намджун поймал выражения счастья на лице Юнги, ускользающего на фоне того, как сходило возникшее между ними напряжение.              — Почему она не продаётся? Я уверен, она сразу была бы продана, — Намджун действительно не понимал, почему Юнги не решился отдать номер «7».              — Потому, что это для тебя, идиот.              — Что?              — Ты же не хочешь, чтобы у какого-нибудь незнакомца был твой портрет?              — Я имею в виду… — начал было Намджун, но его прервал Юнги.              — Она твоя, если хочешь. И хорошо, если ты оставишь себе, но если и не оставишь, то она будет в галерее, пока моя выставка не закончится. Это лучше, чем просто бы она пролежала в шкафу, как все эти годы…              И вот, невысказанные слова снова проскользнули между ними. Юнги не смог вовремя остановиться, и тут же появилось ощущение, будто всё тело, высказывание и факт того, что Намджун увидел его любимое дело, стало удивительно уязвимым. Теперь пришло время серьёзно подумать, не следовало ли извиниться. А если и нет, то стоило ли вообще упоминать, где всё это время был номер «Любовь»?              — Годы? — заикнулся Намджун.              — Ну да, начал красить его, когда мы только переехали, — Юнги неловко потёр затылок. — Было очень приятно вернуться домой и увидеть тебя. Солнце красиво обрамляет тебя.              Вмиг на смену «прекрасно» появилась «любовь».              — Мне очень нравится, — сказал Намджун.              — «Это любовь, любовь, любовь…» — нескончаемо проносилось в его голове.              — Я рад, — вздохнул Юнги с заметным облегчением. — Позже мы можем поговорить о том, где повесить картину в нашем доме.              Юнги за спиной медленно протянул руку к ладони Намджуна и вот-вот бы схватил, пока не поднял её к его плечу. Он слабо похлопал, прежде чем ушёл в служебное помещение оформить сделанные в этот вечер продажи.              — Значит, ты это видел, — подошёл сзади Сокджин и напугал Намджуна, от этого чуть не уронившего фужер.              — Господи…              — Ну, тебе это должно было понравиться, — снова напугав его, подкрался с другой стороны Чонгук.              Они дразнили и подначивали его до конца вечера, пока приём не закончился, и Сокджин с Чонгуком не отвели Намджуна домой, оставив в галерее Юнги.              — На самом деле, мы знали всё с самого начала, — сказал Чонгук, когда они прощались. — Это просто был вопрос времени, хён.              После Намджун ждал Юнги, медленно осушив виски стакан за стаканом.              Спустя три месяца были изъяты из обращения работы из серии «Любимые места», позволив другому художнику выставить картины. Это значило, что у Юнги есть ещё три месяца подготовить новую коллекцию: на этот раз из одиннадцати работ, каждую из которых он планировал выставить на продажу.              Повесить номер «7» Намджун решил в их общем месте — в гостиной. Они поставили её над диваном, поработав вместе, чтобы обрамить картину и просверлить ровные отверстия в стене.              Юнги и не думал, что преподавать окажется таким же любимым делом. Его ученики были способными будущими мастерами, а классы небольшими настолько, что Юнги чувствовал себя в компании друзей, ещё не сильно знакомых и близких, но почему-то скоро ощутил родство, подобно отношениям с первым профессором. И быть наставником для восьми человек, не пропускающих и одно занятие, стало для Юнги самым естественным делом в жизни.              В библиотеке Намджун получил повышение и, по сути, стал главным библиотекарем. Для него это означало возможность больше заниматься управленческой деятельностью, и он считал, что повышение подготовит к моменту, когда он сам однажды начнёт свой бизнес.              Каждые выходные кто-то из них предлагал куда-нибудь сходить и, если они выпивали, существовало негласное правило: ночью они пользовались кроватью того, кто платил за вечер.              Скоро, освободившись от внешних раздражителей, всегда приносивших какие-то неудачи, они нашли счастье в обыденности и повседневных мелочах, окружающих их всё время.              И, конечно, любимым местом (даже пространством) Юнги быстро стало простое атомное расстояние между их телами. Но это было далеко не тем, что бы он хотел написать на картине. Это место существовало только для них и ни для кого другого.              И всё же между ними оставалось ещё много невысказанных слов.