Давно не виделись! или «Исповедь» маньяка

      «Где я?.. Здесь так темно, однако я всё же могу различить свои руки… и ноги. Но больше я ничего не вижу. Передо мной во всех направлениях предстала бесконечная пустота. А ещё непонятно есть ли подо мной почва. Если верить чувствам — а можно ли сейчас им доверять? — то её нет, но я также не чувствую, что падаю. Непонятная чертовщина… Что-то подсказывает мне, что, сделав шаг, я не расшибусь в лепешку. Вот только стоит ли это делать? Даже испытав на себе жар пламени, мне всё ещё страшно сделать шаг в неизвестность… Какой же ты всё-таки трус, Генри, какой же ты всё-таки трус… Что ж, если так выглядит смерть, значит, всё закончилось».       — А ты довольно долго; и как всегда колеблешься в самый ответственный момент, не так ли? — в полной тишине эта фраза, смешавшись с глухим хрипом, как из сломанного динамика, прозвучала особенно громко.       «Что? То есть как? Как он оказался здесь? Это место начинает сводить меня с ума. Или это всё его очередные манипуляции? И почему в самый ответственный момент меня начинают одолевать сомнения?! И как ему вообще удаётся понимать, о чём я думаю?».       — Какие у тебя, однако, интересные мысли. Позволь ответить на все твои вопросы. Договорились? — раздался всё тот же голос. В этот момент Генри уже знал, кем является его собеседник. — Что ж, приму твоё молчание, как знак согласия. Итак, ответ на первый вопрос: то, куда мы оба попали, не имеет определенного названия, но чтобы избежать громоздких наименований, просто будем называть это место лимбом. И чтобы не возникало недопонимания, мне следует сделать одно важное замечание: этот лимб и тот, что использовался в религии, — две независящие от друга реальности, если подобное слово вообще применимо в данном случае. Ответ на второй вопрос: если ты предпочитаешь ориентироваться на собственные органы чувств (чего я настоятельно не советую делать), то в таком случае тебя ждет бесконечное падение вниз постольку, поскольку мы не стоим и не летим. Мы падаем, правда, очень и очень медленно. Это можно было бы сравнить с состоянием невесомости и всеми вытекающими, однако есть одно «но», которое как раз и запрещает нам подобные сравнения. И этот самый нюанс звучит примерно так: «Если о чём-то сильно подумать, то это что-то станет реальностью». Разве это не здорово, Генри?       — Зачем ты заговариваешь мне зубы, Афтон?!       — Заговариваю? — удивился тот, кого назвали Афтоном. — Нет-нет-нет, ты неправильно меня понял. Всё, что я сейчас делаю для тебя, так это даю ответы на твои же собственные вопросы. Видишь ли, мы оба в данный момент находимся в пренеприятнейших условиях, и как бы больно это ни было признавать, но сейчас я бессилен.       — Ты всегда говорил подобное, а потом каким-то образом раз за разом оставался на плаву.       — Ну, про таких, как я, говорят либо: «У него предпринимательская жилка», либо: «Оно не тонет». Признаться, оба варианта не стоят и выеденного яйца. И бывали случаи, когда мне до помутнения хотелось придушить очередного подобного шутника, — последние слова почти утонули в шипении динамика, — однако вместо этого я лишь продолжал улыбаться.       — И поэтому ты вымещал свою злость на детях, да? — зло бросил Эмили.       Из-за непродолжительного диалога Генри успел позабыть насколько в лимбе на самом деле тихо. На него начала давить звенящая тишина, которая, казалось, и была тем самым непроглядным мраком, скрывающим от него даже собеседника. Единственный наполняющий мир цвет с каждой секундой становился все темнее и темнее, нависая над головой Эмили, как бы грозя обрушиться на него. Но было ещё что-то, из-за чего Генри чувствовал себя не в своей тарелке. Словно за ним кто-то наблюдает. Из темноты.       Чувствовать себя чьей-то жертвой — такое себе удовольствие, но животные инстинкты, которые проявляются в подобные моменты, порой помогают, а порой — лишь усиливают тревожность. И Генри это понимал, но уже ничего не мог с собой поделать: цепная реакция уже запущена. Озираясь по сторонам, он пытался найти источник беспокойства, при этом понимая всю бессмысленность и тщетность своих действий. И от этого ему не становилось легче; в груди чаще стало биться сердце, а в животе образовалась неприятная пустота. Сбилось дыхание, как будто его заставили пробежать несколько километров; а глаза начали улавливать какие-то движения по бокам.       — Вымещать злость на детях, говоришь? — в ту же секунду Генри повернулся в сторону, откуда, как ему показалось, был задан вопрос, в котором присутствовали раздражение и пытающееся скрыться злорадство. — А ты забавный, Генри. Впрочем, так было всегда. Именно эта черта стала причиной, по которой я выбрал тебя стать моим партнёром по бизнесу! Но к чёрту былое: оно уже давно прошло! А сейчас нам лучше просто комфортно провести наши оставшиеся минуты существования. Так что, позволь мне продолжить нашу милую экскурсию по лимбу… Та-а-ак, если не ошибаюсь, твой следующий вопрос был таким: «А стоит ли мне шагать?». Что ж, если ты абсолютно уверен, что не упадешь в бесконечную пропасть, то дерзай! И нако…       — Чего ты добиваешься?       — Какая муха тебя укусила? — с наигранным удивлением спросил Уильям. — Разве ты меня не слышал: приятно провести свои последние минуты в приятной компании. Неужели это настолько плохо?       Генри и дальше терпел бы подобное поведение своего собеседника, если бы не эта наглая ложь. «Он насмехается надо мной!» — пронеслось в его голове.       — В приятной компании? В приятной компании, да? А ничего, что у тебя руки больше чем по локоть вымазаны в детской крови? Ничего, что именно ты и твои аниматроники стали убивать людей? Знаешь, а мне даже стало интересно напоследок узнать причину, почему ты решился на подобные убийства. Не ответишь ли и на этот вопрос? Мне о-о-очень хочется послушать твои опра… ответ.       — Как я уже сказал, все это в прошлом. И никто и ничто не сможет это изменить. И если ты действительно так сильно хотел узнать причину моих преступлений, то для приличия мог бы хоть в бумагах порыться, что ли. В дневнике что-то определенно было. Тогда на меня снизошло озарение, и я был немного не в себе, поэтому и писал свои мысли на том, что под руку попадется, а потом весь этот бред переписывал в дневник, после чего сжигал ненужный хлам… В конце концов, просто пролистать книги, которые я читал. Сложно, не правда ли?       — Не считай меня идиотом, Уильям. Там, кроме того, что такое душа, способов её извлечения и переноса в другие объекты, не было ни слова. И, основываясь на перечисленном, можно смело заявить, что ты самый поехавший псих, истинно уверовавший в собственные убеждения. И мы оба прекрасно понимаем, что это не ответ.       — Какие пафосные речи, однако, старина! Хотя, твоя правда: после того, как все узнали об убийствах, меня за спиной стали называть психом. Пусть это прозвище так и остается за мной.       — Не увиливай от ответа!       — Если ты ещё не понял, Генри, то каким бы правдивым не был мой ответ, отнятые жизни он не вернёт. Души ещё можно вернуть, но жизни — определенно нет. Правда, некоторое подобие жизни всё же возможно, и доказательством тому служит Майкл. Признаться, я был сильно удивлен, когда узнал об этом, и даже хотел подробно изучить данный феномен, однако к тому моменту я был уже не в состоянии на какие-либо эксперименты. Мной уже завладело одно единственное желание обрести бессмертие.       — Стоп, что? Ты это сейчас серьезно? Бессмертие? Убивать детей в надежде обрести вечную жизнь? Прямо Средневековье какое-то, право слово.       — Боже, Генри, не делай такое удивленное лицо. Хорошо, сейчас я тебе все подробно объясню и постараюсь при этом обойтись без непонятных для тебя слов. Если возникнут вопросы, задавай, не стесняйся. Итак, с чего бы начать? Хм… думаю, начну-ка я вот с чего. Для тебя не является секретом, тот факт, что мировые религии говорят о сосуществовании двух оболочек человека: физической и духовной. Физическая оболочка — это, собственно, наше тело, с помощью которого мы познаем окружающий нас материальный мир. С её помощью мы ходим, видим, слышим, чувствуем запахи и прикосновения. И она же служит вместилищем нашей второй оболочки — духовной, на которую, во-первых, возложена миссия анализа и структурирования всех получаемых извне данных, и во-вторых, именно душа определяет то, как долго нам суждено жить. Это можно легко доказать: как только информация перестаёт анализироваться, наше тело начинает медленно разлагаться. Стоит отметить, что до недавнего времени врачам не удавалось зафиксировать процесс покидания души, но это стало возможным во многом благодаря изучению деятельности головного мозга и в частности электроэнцефалограмме. Но мы не будем рассуждать, что происходит с душой в момент так называемой естественной смерти по той причине, что это нас не интересует (но лично я считаю, что после самоубийства в подавляющем большинстве имеет место быть аналогичный процесс). Гораздо любопытнее узнать, а что случается, когда кто-то третий решает продолжительность жизни. Что тогда будет делать душа, ведь у неё ещё осталось время в этом мире? Ответ прост: она исчезнет. Духовная оболочка не может существовать физическом мире длительное время, несмотря на то, что сама же является высококонцентрированным сгустком электромагнитных волн сверхвысокой частоты. Скорость её исчезновения различна: от нескольких секунд и до получаса; в отдельных случаях душа поддерживала свое существование на протяжении нескольких дней и даже месяцев. Все эти знания были получены в ходе экспериментов, так что ты можешь злиться на меня сколько угодно. Однако дальше будет интереснее, ведь после этого я задался вопросом переселения души в различные объекты. И знаешь что произошло? Изначально неживые объекты ожили! Одни были настолько активными, что мне пришлось обустроить уголок специально для них, тогда как другие еле-еле подавали признаки жизни. Продолжая свои исследования, я заметил закономерность, что чем проще устроен изначальный объект, тем «нежизнеспособнее» становилась перемещённая в него душа.       — И скольких людей ты в итоге убил?       — Не знаю, я не считал. Но помню, что незаметно избавляться от тел было довольно проблематично. Однако если ты не возражаешь, то я продолжу свой ответ. Спасибо. Что ж, выявленная закономерность подтолкнула меня к идее объединения нескольких душ в одном предмете. Сказать честно, к тому моменту я уже долго держал эту мысль у себя в голове, но по какой-то причине постоянно откладывал её на потом. И вот её момент настал. Я использовал разные предметы — от пластиковой вилки до собственной машины — и в прямом смысле вселял в них души до тех пор, пока это было возможным. Если мне не хватало душ, то я просто разбирал уже одержимые вещи, и вселял их заново. И тут меня поджидала первая странность: согласно моим расчётам, если к слабой душе добавить сильную, то последняя послужит катализатором видимой активности одержимого предмета, однако на практике оказалось, что в сумме они действуют, как душа со средним уровнем активности. Иными словами, в теории одержимый предмет должен был проявлять признаки одержимости чаще, чем это оказалось на самом деле. Это заставило меня на время прервать свои эксперименты по слиянию нескольких душ, и заострить внимание на выявленной проблеме. Проштудировав всю доступную мне литературу, я не нашёл ничего, что хоть как-то могло объяснить подобный феномен. И мне не оставалось ничего, кроме как заняться поиском ответа самостоятельно. Это было долго и довольно нудно: убить, захватить душу, избавиться от тела, вселить душу в предмет и затем разобрать его, захватить душу, собрать предмет заново и снова вселить в него душу — и так раз за разом. Изначально я думал, что это бесконечный процесс, так как с душой ничего не может произойти за то время, которое мне было необходимо для её экстракции.  Но я ошибался: чем дольше я повторял цикл с одной и той же душой, тем заметнее падала её активность. Можно было предположить, что всё дело в предмете, который постоянно приходилось разбирать и собирать. Ну, там детали разболтались, резьба сбилась — сам понимаешь. Лично я так и подумал, поэтому решил заменить вещь, и знаешь что? Вопреки моим ожиданиям, уровень одержимости не восстановился; наоборот, он стал ещё слабее прежнего. На тот момент я уже знал, что разные предметы могут вмещать в себе разное количество душ. Отчасти это зависит от размера, но об этом поговорим чуть-чуть позже. Мои наблюдения шли вразрез теми знаниями, что я почерпнул из книг. И меня это раздражало. Сильно раздражало. Я не понимал в чём проблема, не понимал, где я мог совершить ошибку. Было такое ощущение, словно я упёрся в стену. Подобный расклад меня совершенно не устраивал, и я принялся пройти весь путь от начала до конца. На это не ушло много времени, и это было необходимо сделать, чтобы исключить возможные ошибки с моей стороны. Их не оказалось: я действовал идеально. И вместе с тем что-то было не так… Ломая голову над возникнувшей проблемой, я вернулся к отложенному эксперименту в надежде, что таким образом мне станет понятна причина ослабления одержимости. Соединяя и экстрагируя души раз за разом, я обнаружил, что две души с большим уровнем активности в сумме могли давать слабую одержимость, и наоборот. Души со средним уровнем активности, в свою очередь, проявляли двоякую природу: служили катализатором сильных душ и ингибитором слабых, но по отношению к самим себе не проявляли никакого воздействия. Если взять первую смесь и соединить со второй, то возникнет эффект сверходержимости, поскольку две сильные души поодиночке сильнее двух слабых. Не буду сильно заострять внимание на этой игре в алхимика, скажу лишь, что я понял в чём заключалась моя проблема: как бы скоро я не собирал душу, какая-то её часть всё равно ускользала от меня, ослабевая таким образом после каждой последующей экстракции. Правда, сейчас, говоря обо всём этом, я понимаю, что этот факт не повлиял ни на что. Он просто есть. И в своё время он сильно потрепал мои нервы и терпение… Но да ладно, как я уже не раз сказал: прошлого не изменить. А нам следует продолжить наш непримечательный разговор.       — Как по мне, это больше походит на монолог. Честно, я не совсем понимаю к чему всё это? Мне  неинтересна твоя история: весь этот бред сумасшедшего уже порядком достал. Я никак не могу понять, как тебе удается так спокойно говорить об убийствах. Об убийствах, Афтон! Лишить кого-то жизни — это тебе не цветок сорвать. Разве ты этого не понимаешь? Неужели ты не представляешь, скольким людям — скольким семьям — ты сделал больно? Тебе их не жалко?       — Срывая цветок, разве кто-то задумывается над тем, что у него тоже было будущее? Никто этого не делает. Так и зачем же мне думать о том, какую жизнь мог бы прожить какой-то там Ник, Билл или Генри? Он всё равно станет расходным материалом в моих экспериментах. Это первое. Второе: я продолжу, как ты выразился, свой монолог сумасшедшего только потому, что мне уже стало интересно увидеть, как ты отреагируешь на правду.       — Ты же её назвал, или я ошибаюсь?       —  Да, а ты, в свою очередь, всем видом ясно дал понять, что на этот счёт думаешь.       — Да, потому что это бред. Вообще, странно это искать логику в действиях маньяка, но знаешь, а ты прав: мне почему-то интересно услышать твою историю. Можно сказать, что это стало смыслом моего существования.       — Ты начинаешь противоречить сам себе, Генри. У меня уже возник один вопрос, но я, пожалуй, воздержусь его задавать. И даже не смей применять подростковые подначивания — не выйдет. Я продолжаю. Тот факт заставил меня действовать осторожно, ведь чем дольше я вожусь, тем меньше по итогу получаю; и чем больше я ошибаюсь, тем неправдоподобнее по итогу становится результат. Ясно, что подобное мне, мягко говоря, не симпатизировало, но против этого нет абсолютно ничего. Никакие обманные способы не помогут вам преодолеть это препятствие. С этим просто нужно смириться, и постараться всегда держать у себя в голове, и вспоминать его каждый раз, приступая к опыту. Ещё некоторое время поэкспериментировав с количеством душ, мне стало интересно, что же произойдет, если извлечённая душа переместится в живой организм. Выбор у меня был небольшой: мелкие грызуны да кошки с собаками… Не скажу, что эксперимент провалился, но его проведение оставило на мне несколько шрамов, а результат заставил меня ограничиться исключительно неживой материей.       — Иными словами, они тебя покусали.       — Было и такое, но они чаще прибегали к хитростям, например, кран открыть, проводку перегрызть, воду разлить и так далее по списку. В любом случае, надолго они у меня не задерживались. А потом… а потом в карманах стало не так густо, и мне пришлось в скором порядке искать выход из сложившейся сложной финансовой ситуации. Тогда-то я и нашёл тебя. А ты нашёл меня, и в итоге у нас сложился неплохой такой дуэт, не так ли? У меня ещё были какие-то деньги, а у тебя была перспективная идея, которую я скромно позаимствовал для собственных нужд. Однако, к моему глубочайшему сожалению, наше сотрудничество прекратилось очень и очень скоро. Такого острого и, что самое главное, живого ума я не встречал ни до, ни после нашего знакомства, и мне было искренне жаль расставаться с таким генератором поистине гениальных идей.       — Держи свои комплименты подальше от меня.       — Постараюсь. Отправившись в самостоятельное путешествие, я принялся разрабатывать свою собственную серию аниматроников, и хотя я, наблюдая за тобой во время работы над новыми эндоскелетами, понимал, что это, несмотря на свою кажущуюся простоту, сложно, смог по-настоящему ощутить всю эту тяжесть только тогда. Начинать приходилось с малого: сначала роботизированная нога, затем рука, пальцы, корпус, голова, и, наконец, имитация речи и моргания. Мои первые попытки были, мягко говоря, дефектными: их движения были дёрганными и несинхронизированными, они замирали в самых неожиданных местах, перегревались, воспламенялись — и ещё много чего весёлого тогда произошло. Но мои страдания увенчались успехом (во многом это благодаря наблюдением за тем, как ты работаешь): спустя каких-то полгода у меня наконец-то получилось создать нормально функционирующий эндоскелет, который я решил немного модифицировать, чтобы облегчить тем самым сбор, скажем так, необходимого мне материала. За вторые полгода мне удалось собрать ещё три аналогичных робота, а также придумать для всей четвёрки дизайн, определяющий их уникальность. И с таким набором «Мир пиццы Цирковой малышки» распахнул свои двери для посетителей… Как оказалось, эти двери навсегда закрылись в день открытия. Иронично, не правда ли? Это был первый сигнал, который я так удачно проигнорировал, что всё пошло не по плану. Уверен, тебе известна правда об этом инциденте: это произошло из-за того, что Элизабет проявила свой характер… и из-за того, что я был недостаточно хорошим отцом. Однако официально всё списали на утечку газа и возможность взлететь на воздух, так как в то время в том районе постоянно происходили похожие случаи. Народ принял слова за чистую монету, что было всем, включая меня, даже на руку.  Кое-кто даже посочувствовал, мол, такой хороший проект и прогорел только из-за какой-то там неисправности, ну как так-то. Никогда не понимал таких людей: у них что, своих проблем нет, раз они так переживают над несчастьями других? Но ситуация была не столь трагичная, как это может показаться, ведь одновременно с «Миром пиццы» я открыл ещё один бизнес под названием «Развлечение и аренда Цирковой малышки». Его суть заключалась в том, чтобы родители арендовали костюмы на детские утренники, и по плану это должно было быть своеобразным рекламным ходом по привлечению посетителей. Однако история пошла совершенно по другому пути, оставив меня обтекать грязью. Нет, разумеется, мне далеко не всегда всё давалось легко, но такого резкого поворота событий в моей жизни на тот момент ещё не было. Смерть дочери, закрытие бизнеса, лишение возможности беспрепятственно экстрагировать души шокировали меня. Я понимал, что мне нельзя останавливаться ни в коем случае, ни при каких условиях, и совершенно неважно, какую цену мне придется заплатить за свое желание. Я должен был двигаться дальше… Мне определенно не нравилось, что время было не на моей стороне. Поэтому, не желая признавать своё поражение, не желая оставлять всё на произвол судьбы, я понял, что пора играть по-крупному. «Хватит, хватит изучать души. Ты и так уже многое потерял. Если продолжишь сидеть так и дальше, то в скором времени останешься за бортом» — так я сказал тогда самому себе, после чего начал поиски подходящих мне душ. Надеюсь, ты понимаешь, что под словом «поиски» я, прежде всего, подразумевал не столько убийства, сколько нахождение оптимального количества душ, необходимых для длительного поддержания нормальной жизнедеятельности моего тела. И для реализации подобного плана мне пришлось постараться и создать собственную копию. Признаюсь, получилось далеко не идеально: за основу был взят самый обыкновенный торговый манекен, забитый покупными потрохами, которые мне посчастливилось купить в самых неожиданных местах. Пару раз я рисковал вызвать у продавца определенные подозрения (или мне это только так показалось — уже не помню), но к моему счастью на дворе тогда был октябрь, и мне удавалось отшучиваться первой попавшейся мыслью. В этот раз права на ошибку у меня не было: либо я сделаю всё идеально с первого раза, либо всё — и время, и деньги — будет потрачено впустую.       — Что? То есть почему? Почему у тебя не было права на ошибку? Что бы ты потерял в случае неудачи? В ходе рассказа я не заметил, чтобы тебя что-то где-то как-то ограничивало, что-то где-то как-то подгоняло. Я и изначально не больно-то верил во всё сказанное тобой, особенно если вспомнить твои полные лжи речи, но это переплюнуло даже их! Ты всегда врал.  Врал или просто так, или чтобы что-то скрыть, но в любом случае от тебя не стоило ждать и слова правды. Так было, есть и будет — и ничто не в состоянии тебя остановить.       — Однако не стоит забывать того факта, что именно благодаря моей лжи ты в полной мере смог реализовать свой проект и стать — подумать только! — настоящим бизнесменом. И за это ты должен благодарить меня.       — Пошёл ты! Благодарить убийцу дочери — не много ли ты о себе возомнил?!       Сказанные слова пронеслись эхом, а окружающий их мрак, казалось, на секунду ослаб, пропуская в свои недра слабый луч белого света. За это мгновение Генри смог различить два светящихся неподалёку глаза. «Не может быть… Лимб отвечает на его эмоциональное состояние? Интересно, очень интересно узнать, что лежит в основе такого поведения… Кажется, наш разговор начинает приобретать смысл. Возможно, продолжив наше общение, мне откроется правда; а пока что буду просто идти по течению». — Что значит «отвечает на эмоциональное состояние»? Что ты имеешь в виду? — Хорошо, прежде чем я продолжу свой рассказ, я отвечу на этот вопрос, — произнес Афтон после некоторой паузы. — Хотя признаюсь мне непонятно зачем тебе подобное знание. Но да ладно. О подобном… феномене я только читал, и то немного. Всё, что там было написано, можно сформулировать следующим образом: предположительно, при определённых обстоятельствах между душой, пребывающей в лимбе, и самим лимбом может формироваться некоторая связь, которая активируется только в случае сильного эмоционального возбуждения. Говоря простым языком, когда ты испытываешь сильную эмоцию, окружающее тебя пространство как бы расступается, истончается, ослабевает. И, предположительно, это служит фактором, позволяющим некоторым душам вернуться в мир живых.       — То есть отсюда можно сбежать?       — Не помню, чтобы отрицал подобное, но для этого придётся неслабо постараться.       — То есть ты уже сбегал отсюда?       — Нет. Однако мне посчастливилось быть свидетелем почти удачного побега. К сожалению для него, того запаса энергии, с которым он попал сюда, не хватило совсем чуть-чуть, и его душа схлопнулась.       — Врешь.       — Возможно. Но давай больше не будем разглагольствовать о неосуществимых вещах. Лучше вернёмся к нашему изначальному разговору. Итак, я не мог допустить ошибку, просто не мог. Иначе бы пришлось ждать следующего цикла, который неизвестно когда наступит в следующий раз.       — Цикл?       — Благоприятное время для синергии. В общем, это наиболее подходящее время для объединения нескольких душ, обходя при этом все ограничения, чтобы они в будущем служили источником дополнительного времени существования организма. Это становится возможным, когда лимб, в котором мы застряли в данный момент чёрт знает насколько, приближаясь, на короткое время истончается максимально сильно, что даже в прямом смысле можно призвать душу! Я хочу сказать, что это просто редчайшее явление, предсказать которое — большая удача! Надеюсь, теперь ты понял, что мне действительно нужно было торопиться. Максимально я мог пожертвовать одним месяцем и ни днем больше на все приготовления и проверку состоятельности своих предположений. Плюс, не стоит забывать, что хоть у меня и имелось достаточно расходного материала для экспериментов, но ввиду его… скажем так, приобретённой  второсортности мне всё-таки требовались новые души. Но об этом поговорим немного позже… Мне было страшно оживлять нашпигованный потрохами манекен, потому что неизвестно, как может в таком случае себя повести помещённая в него душа. Они вообще злопамятные до жути. Поэтому мне требовалось найти кого-то с «ангельским характером» или чем-то похожим. И тут мне повстречался на пути Бобби; я ещё радостно посчитал это благосклонностью Бога. Что за лицо, Генри? Только не говори, что ты не помнишь Бобби? Бобби Томпсона, если быть точнее.       — Так вот куда ты пропал, Бобби… Разумеется, я его помню: он был завсегдатаем, душой компании, всегда нахваливал наши очередные кулинарные эксперименты. Его никто никогда не замечал в плохом настроении. Ему всё нравилось, и за это его все любили.       — Да-да-да, он самый. Замечательно, что ты его помнишь. Так вот, он был замечательным подопытным: настолько спокойным и послушным, что мои опасения развеялись сами собой. Порой обещание воскресить в прежнем теле творит настоящие чудеса. Я даже ему объяснил ему, для чего мне всё это необходимо, и он меня понял и поддержал. Что за чудак! Я синергировал душу Бобби с другой душой на третий день. Некоторое время она отказывалась мирно разделять одно тело на двоих, но каким-то образом Бобби смог найти с ней общий язык, и она успокоилась.  Затем я проводил синергию раз в два дня, и за две недели он смог успешно контролировать семь связанных с ним душ без каких-либо отклонений в восприятии окружающего мира. Семь душ — это был его максимум и вместе с тем его приговор. Правда, где-то на пятый день мне пришлось выкинуть все внутренности, так как исходивший от них запах был просто невыносимым. Однако стоит учесть тот факт, что его душа обладала средней активностью, так что полученный результат очень и очень многообещающий. Таким образом, на примере Бобби мне стало известно, что при вселении души в мёртвое тело, органика подвержена разложению. Это несколько меня опечалило, ведь мне хотелось навсегда сохранить своё тело.       — Так, стоп. Чем больше ты рассказываешь, тем меньше я понимаю. Если ты хочешь быть бессмертным, то зачем проводить подобный эксперимент?       — Всё дело в том, что живой организм и душа имеют настолько сильную связь, что синергия в принципе невозможна. Если кто-то захочет поделиться своим собственным телом, то в награду получит синдром чужой руки. Здорово, да? Лично меня подобная возможность нисколько не радовала. Так что я принял непростое для себя решение переместить собственное сознание — то есть душу — в механическое тело сразу после того, как всё будет готово к этому. Собственно, на что только не пойдешь ради мечты, не правда ли? Вижу, что ты согласен со мной, Генри, хоть и не хочешь это признавать. Наверняка сейчас проклинаешь тот день, когда повстречал меня, и жалеешь, что согласился на мои уговоры?       — Если бы у меня только был шанс всё исправить, то я бы никогда ни при каких условиях ни за что не согласился сотрудничать с таким гнилым человеком, как ты!       — Как же это ожидаемо! Знаешь, рассказывая свою историю, я неожиданно задался вопросом. Вот как он звучит: «Зачем Генри Эмили пытается создать видимость обеспокоенности за смерть совершенно чужих ему людей?». Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение на этот счёт, мистер Эмили.       — А как, по-твоему, должен реагировать человек, у которого не осталось смысла жить? Да, я не знаю, скольких людей ты убил ради собственных убеждений. Да, я выгляжу странно, оплакивая смерть совершенно чужого мне человека и переживая за тех, кто был ему дорог и кто его любил и ждал. Но разве это плохо? Да, со временем я стал спокойнее относиться к смерти, всё потому что сам уже давно решил покинуть этот… уже тот мир. Но всякий раз, когда я слышу об очередном убийстве, внутри меня всё ещё просыпается злоба к тому, кто убил мою дочь! К тебе, Афтон! Чарли была для меня всем, а ты забрал её у меня! Ты забрал у меня смысл жизни, мне нечего было делать… Я решил уйти — и утащить вместе с собой на тот свет убийцу моей дочери.       Генри ощутил, как ветерок коснулся его седеющих волос и потрепал полу поношенного пальто, зацепившись за свободно свисающий ремень. Темнота, казалось, поплыв, тоже поддалась  дуновению, отчего стало труднее ориентироваться в пространстве. «Сначала свет, теперь ветер. Что-то определенно не так с этим местом. Мне это совершенно не нравится. Что ты замышляешь, Афтон? Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь? Уверен, тебе известно больше, чем ты рассказывал» — пытался понять Эмили.       — Занятно. Однако твой ответ меня не удовлетворил. Хочешь знать почему? Потому что ты ничем не отличаешься от меня. Ты точно такой же лицемер, как и я; словно в трясине, погрязшее во лжи двуликое существо, которое всеми способами пытается остаться на плаву.       — Не смей сравнивать меня с собой, ублюдок!       — И это всё, на что ты способен? Весь наш разговор ты только и делал, что кидался оскорблениями. Это так по-взрослому…       — Закрой свой рот! Меня уже тошнит от тебя.       — У тебя нет выбора, мой дорогой Генри: тебе придется меня слушать. Так получилось, что лимб решил, что мы обязаны поговорить друг с другом в последний раз.       «Уж лучше умереть» — подумал Эмили — и сделал шаг вперед. Он помнил слова о том, что нельзя всецело надеяться на чувства, но, не ощутив твёрдую почву под ногами, запаниковал и потерял равновесие. Он уже приготовился ощутить на себе скорость падения, как нечто схватило его за воротник. Посмотрев наверх, Генри увидел, что от бесконечного падения его спасла механическая, местами проржавевшая, рука, внутри которой можно было заметить облепленные сухожилиями, сосудами, нервами и остатками мышц кости; а её обладатель решил оставаться в тени. Лишь пара глаз, на этот раз суженных в прищуре, блестели из темноты.       — Зачем же действовать так опрометчиво, Генри? Неужели тебе не хочется услышать правду, которую ты, между прочим, так страстно желаешь? — прозвучало у самого уха, сменившись коротким смешком. — Ты бежишь, и это доказывает, что я прав! Тебе плевать на всех, кроме себя самого. Если бы тебе реально не за чем было жить, то тогда зачем надо было ждать почти тридцать лет? Если ты настолько сильно горевал, что жизнь стала не мила, то не лучше было бы сразу покончить с самобичеванием раз и навсегда? Но нет, ты жалел. Себя любимого жалел. Причём всегда: и после прекращения сотрудничества со мной, и после неудач в бизнесе, и после смерти дочери. Тебе всегда хотелось услышать похвалу, потому что ты совершенно не готов к трудностям. Ты убегаешь от них, едва столкнувшись. И даже сейчас ты продолжаешь это делать. Я чувствую, я вижу это. Ты просто жалок!       Генри снова ощутил на себе буравящий взгляд всё той же пары глаз. Они смеялись над ним. Вернее, это делал их хозяин, которому нравилось наблюдать, как его собеседнику с каждой секундой становилось всё сложнее и сложнее сдерживать собственные эмоции.       — Замолчи. Заткнись сейчас же! Закрой свой поганый рот! Что, что ты вообще можешь знать обо мне? Ничего. Абсолютно ничего! Слышишь, ни-че-го! Тебе непонятна ни чувство предательства, ни  горечь утраты, ни осознание того, что родного для тебя человека уже нет на свете; что его просто в переулке пырнули ножом. Просто потому что он оказался не в том месте не в то время. Знаешь, каково это, когда к тебе сообщают, что твоего ребёнка больше нет? Ты не веришь собственным ушам, думаешь, что это какая-то ошибка, что сейчас офицер полиции ещё раз заглянет в свою папку и скажет, что обознался. Не замечаешь, как уже успокаиваешь бьющуюся в истерике жену, которая вцепилась в тебя мёртвой хваткой. Полицейский говорит, чтобы мы поехали на опознание, так как этого требует процедура. И ты, смотря в пустоту, молча киваешь в ответ, сильнее обнимая супругу. Она порывается с тобой, так что приходится предлоги, чтобы она осталась дома. А затем… а затем тебя привозят морг, ведут по бесконечным тёмным коридорам с единственным окошком в самом конце. В ушах стоят резкий звук цокающих по плитке башмаков, временами заглушаемый металлическим лязгом. Кажется, это длится бесконечно, но неожиданно тебя останавливают около очередной двери и говорят зайти внутрь. Ты в очередной раз киваешь головой. Внутри патологоанатом начинает что-то тебе говорить, но его слова не задерживаются у тебя в голове. Единственное, что тебя беспокоит, так это то, чтобы это всё оказалось просто дурным сном, кошмаром, чьей-то дурацкой шуткой. Ты слышишь: «Вы готовы?» — и нервно киваешь, после чего врач приподнимает простынь. А под ней лежит Чарли! Моя Чарли! Ни какая-нибудь другая девочка, а моя Чарли! В тот момент мир рушится под ногами, перед глазами всё начинает расплываться, и ты можешь выдавить из себя лишь сдавленное «да». Тебе скажут слова сожаления, похлопают по плечу, пообещают, что найдут того изверга, который сотворил такое. И затем тебя вернут домой, где тебя уже ждет жена. И тебе снова приходиться успокаивать её…       Рассказывая, Генри не заметил, что сказанные им слова, постепенно складывались в зрительные образы, походившие больше не то на диафильм, не то на обрывки плёнки. Вот, к их дому, сверкая мигалкой, подъехала полицейская машина, из которой, надев фуражку, вышел офицер. Вот, Генри идет в сопровождении полицейского по слабо освещённому коридору; вот его остановили напротив двери с прямоугольным матовым стеклом. Отрывки в очередной раз сменились, и вот уже с ним разговаривает чуть полноватый лысеющий мужчина в распахнутом белом халате. Однако врач находится несколько слева, а в центр кадра располагается лежащее на столе накрытое белой простынёй тело. Картина снова изменилась, и патологоанатом уже отодвигает верхнюю часть лёгкой материи, чтобы можно было увидеть лицо. Это было лицо девочки, которая как будто просто глубоко заснула, и стоит только немного её растормошить, как она обязательно проснётся. Спустя пару секунд образ начал тускнеть, расплываясь всё сильнее и сильнее; сопровождающая его белая дымка постепенно растворилась в окружающем пространстве.       — Как интересно…       — И это происходило в каждой — слышишь, Афтон: в каждой! — семье, чьих детей ты убил. — Генри говорил запыхавшимся голосом, словно он сильно устал. — Я не один такой, кто желал твоей смерти!       — И, тем не менее, это только доказывает твою эгоистичную природу, Генри. Если мне не изменяет память, то, кроме слов сожаления, ты не сделал ничего для родителей Габриэля, Сьюзи, Джереми и Фрица. Да. Да, Генри, я всё ещё помню их имена! Более того, я помню, как они плакали, как они умоляли отпустить их, как они кричали от боли, и как остальные, слыша крики, жались от страха. К сожалению, мне не удалось собрать их души, ведь кто-то пришёл раньше, чем я предполагал. И мне пришлось поместить их тела в аниматроников, в которых, как я позже узнал, переместились души. Но они не были первыми, кто подходил бы мне для реализации плана. Первой стала Шарлотта Эмили. Это случилось, когда другие дети вытолкали её на улицу. Я наблюдал за происходящим, и пошёл к чёрному выходу, где всё происходило. Увидев меня, она сначала подбежала ко мне, что-то лепеча сквозь всхлипы, а затем, заметив в моей руке нож, попятилась в попытках найти спасение. К её же несчастью, она была обречена: ей некуда было бежать. Но надо признать, в её глазах была надежда, что её обязательно спасут, даже тогда, когда я уже несколько раз проткнуть её тело.       Последние слова Афтон сказал с особенной, полной чувства самоудовлетворения, интонацией и принялся ждать, что будет дальше. Тишина, которую так бесцеремонно всё это время нарушали, вернулась на своё законное место. «Один… два… три… четыре…» — Уильям принялся считать секунды в ожидании дальнейших действий Эмили. Афтон надеялся, что произойдёт что-то, как он назвал, «грандиозное», что-то, что он ещё не имел возможности наблюдать здесь.       — Ничего? — наконец не выдержал Афтон. — Ты ничего не скажешь?       - Я знаю. Знаю, как умерла моя дочь. Знаю, сколько всего было нанесено ударов, и с какой силой был каждый из них. Я прочитал это в заключении о вскрытии. Также я знаю и о Габриэле, и о Фрице, и о Сьюзи, и о Джереми. Ведь именно я на самом деле виновен в их смерти. У меня не было даже не возникло и мысли, нанимая тебя, что именно ты являешься тем самым монстром!  Мне было стыдно смотреть их родителям в глаза, было сложно находить слова утешения… Особенно когда ты прекрасно понимаешь, что никакие слова уже никого не вернут. Но чёртова вежливость, чёртовы правила приличия, чёртов этикет заставлял меня проходить через всё это. И на меня смотрели глазами, полными слёз и боли. Смотрели так, словно это я был тем самым убийцей, всё потому что именно в моём заведении было совершено преступление. А я ничего не мог сделать… Не смог до, не мог и после…       Генри почувствовал, как в горле сформировался ком, как заложило нос, и защипало глаза. Пробужденные Афтоном воспоминания, которые он так старательно держал в самом дальнем уголке своего сознания, накрыли его с головой. Это и похороны Чарли, и извинения перед родителями убитых детей, и закрытие пиццерии – сопровождающиеся уверенностью и сожалением, что во всём произошедшем есть только его вина. Тяжело вздохнув, он смахнул появившуюся на глазах пелену и обнаружил что его руки стали прозрачнее. Им завладел страх.       - Что это? Что со мной происходит?       Спросил Генри, хотя прекрасно понимал, что ему никто не ответит. За ним лишь наблюдали. Всё те же глаза, переводя взгляд с одной руки на другую, временами зацепляя на своём пути лицо, заинтересовано наблюдали за происходящим. Эмили не хотелось умирать. Он принялся ощупывать руки, сквозь которые уже можно было заметить расположенную за ними темноту. Бросив взгляд на ноги, мужчина обнаружил, что они тоже стали полупрозрачными. «Разве души не имеют право на жизнь, пусть и в загробном мире? Почему мне приходится проходить сквозь это во второй раз?» - такие мысли роились в голове мужчины.       - Это больно? – произнёс Афтон.       «Больно?» - не понял Генри. Этот вопрос заставил его прислушаться к собственным ощущениям. Он не чувствовал ничего, лишь клонящую в сон слабость, нарастающую с каждой секундой, и неприятное покалывание, которое возникает, когда отсидишь ногу. «Бояться нечего…» - пронеслось у него в голове. Постепенно – и страх исчез, уступив место усталости. Вместе со страхом пропало и желание продолжать этот затянувшийся бессмысленный разговор. «Будь, что будет» - решил Эмили, которому хотелось только одного: отдыха.       - Больше ты никого не убьёшь, Афтон. Не знаю, что ты со мной сделал, но рано или поздно ты окажешься там же, куда только что отправил меня. Я буду ждать тебя там.       - Что ж, в таком случае, я принимаю твоё приглашение. Прощай, партнёр!              Это были последние слова, которые услышал Генри.  

***

        Интересно. Очень интересно. Получается, что сильный эмоциональный всплеск вызывает такую же по силе связь с лимбом. Эта самая связь поддерживается только благодаря остаточной энергии души, которая, в свою очередь, берётся напрямую из воспоминаний. И чем они сильнее, тем более энергоёмкие. В этом можно убедиться, просто взглянув на сформировавшиеся в воздухе образы, кстати, причину появления которых ещё предстоит выяснить. Хотя уже сейчас можно предположить, что это энергия, которую лимб сразу не смог поглотить. В таком случае получается, что существует какой-то предел, который нельзя обойти. Или всё-таки можно? Интересно будет узнать, что случится, если преодолеть его…