Нева

Несомненно, я люблю Лешу, но эти истерики, что участились в последние три месяца, стали нестерпимыми. Он опять кричит на меня, но я ничего не слышу. Все злые осколки слов, что летят в меня, уже набили оскомину и утеряли смысл. Все это белый шум, который банально надоел. — Если я сказал нет, значит нет!.. Блять, ты вообще слушаешь? — прорывается резко сквозь замутнившие сознание размышления. Алексей смотрит на меня гневно, в глазах пылают огни, а с губ, кажется, капает яд, прожигая пол спальни, в которой мы провели так много времени вместе. Которую я так хочу покинуть. — Нет. И не хочу, — сухо отвечаю я, удивляясь собственному холодному тону. Я никогда не позволяла себе так с ним разговаривать. За спиной звучит горькая усмешка. — Конечно! — прыскает он нарочито саркастично. — Тебе всегда на меня было похуй, — я почему-то не удивляюсь этим словам, хотя они и бьют в самое сердце. Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, а губы поджимаются. Выдыхаю рвано, пытаясь прогнать накатывающее раздражение. — Мне? Похуй? — начинаю с легкой нервозностью в голосе, не оборачиваясь. Не хочу видеть изуродованное гримасой злости лицо своего парня, намного приятнее пейзаж доживающего последние минуты кроваво-алого заката. — Да. Ты всегда плевать хотела на мои чувства. Я тебе довольно ясно сказал, что с Олегом ты больше встречаться не будешь, — грозно чеканит он. — Плевать, значит, — я разворачиваюсь и лицезрею ставшую привычной рожу, преисполненную отвращением и недовольством мной. С искусанных губ слетает едкий смешок, — ну-ну. То есть я тебя все эти три месяца не поддерживала? — подхожу поступью, смотря прямо в глаза Леше. — Не успокаивала тебя, не предлагала досуг? Что я делала все эти месяцы? — последнюю фразу непроизвольно произношу с нажимом. — Да как я могу быть спокоен, когда ты шляешься по мужикам? Как у меня все может быть в порядке?! — Каким мужикам? — опять вырывается смешок, хотя ситуация совсем не шуточная. — Я тебе отчитываюсь каждую свою встречу по несколько раз, — чувствую, как внутри поднимается волна злобы. — Тебе недостаточно? Я рабыня, по-твоему?! — едва заметно осекаюсь: я никогда не давала себе проявить такую дерзость в романтических отношениях. — Ты никогда не давала мне столько любви, сколько нужно! — бьет по больному, да так, что в желудке скручивается узел. Я распахиваю рот в удивлении, нет, возмущении! — Не твои ли слова, — руки скрещены на груди, — «Настя, я хочу быть с тобой до конца своей жизни», «завяжу любовь на два шнурочка» и прочая ложь? Да ты пиздабол, оказывается, — слова вырываются изо рта без обработки в мозгу. Эмоции берут верх и мне это не нравится. — Ты вообще меня любил? Лью, лью этот словесный керосин и сама же даю первую искорку огня. И Алексей вспыхивает мгновенно. — Обернись, что ты видишь?! Квартира моя, половина вещей в твоем гардеробе мои, видео со мной набирают кучу просмотров! И песня о тебе, о, миллионы прослушиваний! Все, что есть у тебя сейчас, построил я, — тычет пальцем в резко вздымающуюся от сбившегося дыхания грудь. Мне мерзко ощущать его прикосновение на себе. К горлу подкатывают слезы. — Кому ты клялся в любви, а?! — голос надрывается, и я даже не думаю о том, чтобы его выровнять. Кажется, это было последней каплей. Я перестала сдерживаться. — Раз ты так мной недоволен, почему продолжал делать вид, что все нормально? Почему не предложил расстаться?.. А, ну удобно же встречаться со мной! Все эти просмотры, слава, популярность! Нервы оголены как провода. Я хочу его ударить, и эта мысль бьет под дых. Когда мой любимый Леша успел превратиться в того, от кого я так сильно желаю убежать, в этого жуткого монстра, под чьим взглядом так и хочется провалиться под землю? — Да ты мне нахуй не сдалась, — что-то внутри ломается с жутким треском до самого основания. Ноги подкосились. Это стало моим последним рубежом. Я кричу, что есть мочи, впиваюсь ногтями в собственную ладонь, бранюсь, постоянно указывая рукой на выход из комнаты. Мне больше не стыдно, я не чувствую вины, не думаю о соседях, что явно не рады разборкам в вечернее время. Не замечаю мопса, что пугливо и неспокойно вьется у двери, не осознаю, что называю самыми ужасными словами любимого человека. Мне плевать теперь. Я сорвалась с цепи. — Да любой мужчина лучше тебя! — возглас действует на Алексея незамедлительно, словно ведро студеной воды прямо на голову. Его ресницы вздрагивают, он вдруг отходит от меня на шаг назад. Я торопко вытираю слезы с раскрасневшихся щек, пытаясь хоть как-то прийти в адекват. Не получается. Леша выводит меня из себя. — Все-таки изменяла мне, да? — родные карие глаза пылают безумным синим огнем. — Я знал, знал, мать твою! — он, даже, кажется, орошает мое лицо слюной, крича. — Да, изменяла! — я вру, и сердце падает в груди. Я поняла, что сказала. — Много раз, постоянно! Почему я продолжаю нести этот бред? Почему так нравится видеть эту боль в его взгляде, ошарашенность, концентрат ярости? Ответ приходит сразу: хочу, чтобы ему было плохо, чтобы горел в адском огне. И даже внутренний голос, любящий взывать меня к милосердию и добру даже в самые тяжелые моменты жизни, притих. Я не чувствую ничего, кроме злости. Слезы остановились, и я жду ответа. Дрожу всем телом в страхе следующих наверняка обидных слов. В моем взгляде явно можно прочитать издевку, может, даже уверенность, но внутри я сломана, раздроблена на мелкие кусочки, размолота в пыль. Я уничтожена. Прилетает хлесткая пощечина, а из глаз вновь брызнули соленые капельки. Я мгновенно схватилась за щеку, что секунду назад обдало жгучей болью, и пораженно распахиваю глаза. В этих карих очах предателя нет ни капли сожаления. Его тошнит от моего вида, Леша ненавидит меня. Все эмоции слишком легко читаются в этом укоризненном, презрительном взоре. И тут я окончательно теряю самообладание. Срываюсь с места. Беру телефон, какое-то пальто и кошелек, попавшийся под руку в прихожей. Алексей кричит, но не пытается остановить, материт меня, а я, как в бреду, слышу все будто через толщу воды и прихожу в себя только тогда, когда оказываюсь на улице. Осознание оглушает как удар, и новая истерика поглощает меня прямо на улице. Ни души вокруг, поэтому чувства собственнически завладевают мной целиком и полностью, нещадно разрывают изнутри. Я мало чего помню с того вечера. Первый раз с той ситуации я выхожу на связь через два дня. Мне безумно стыдно перед любящими меня людьми, но особенно перед мамой, хотя я ей ответила единственной. Могла бы и раньше. Она ведь волнуется. На следующую неделю я выхожу на связь с лучшим другом Олегом. Но от личных встреч отказываюсь. Короткие разговоры с ним по телефону ненадолго вытягивают из злой кручины, завладевшей мной целиком и полностью. Я не замечаю, как проходит целый месяц и как меняется прежний уклад вещей. Я сняла квартиру, жутко похудела, ведь аппетита практически нет: ем раз в день, насильно заставляя себя. Я живу в жутком беспорядке: нет сил даже вынести коробки от доставляемой еды. Не могу банально помыться или зайти в социальные сети хоть на минутку, чтобы успокоить многомиллионную аудиторию, переживающую за меня. Мне кажется, что я потихоньку умираю. Меня вдруг переклинивает после слов друга о том, что мне «нужен всплеск, надо встряхнуться». В какой-то момент я банально жму на кнопку пульта, включая совершенно рандомный новостной телеканал. Мне срочно нужно уехать, избавиться от прошлого как от раковой опухоли, выгнать из головы человека, при одном упоминании которого я прихожу в ужас. Из уст ведущей словно приговор звучит название до боли знакомого города — Санкт-Петербург. В этот же день я беру билеты в одну сторону и никому об этом не сообщаю. Город негостеприимно встречает своей тоскливой осенью: дожди ни на день не прекращаются. К сожалению, город не приносит мне ожидаемого успокоения. Ну, здесь хотя бы нет ставшего премерзким солнца, что есть в Москве и будто бы глумится надо мной. Никакой перемены не случается, а мысли так и пожирают изнутри, подначивают и топчут сердце в пыль. Только теперь уже в культурной столице. За сигаретой «Чапмана», я все думаю об Алексее. Мой разум твердит мне о том, что его нужно забыть, а сердце… души в нем не чает. Знаю, я хотела Леше страданий, но лишь потому, что я сама их испытывала. Да и вообще, я была в состоянии шока! Я все еще люблю его, а вот он… Предательство придавило меня, сравнило с землей, не давая оправиться. С каждым днем мне все хуже. Я живу с пониманием того, что в один момент банально не выдержу. За всю жизнь, а особенно за эти полтора месяца чистых, как слеза, страданий, я не раз бралась за лезвие или таблетки. Но смелости никогда не хватало. Где-то я прочитала о том, что чтобы выбраться из депрессии, нужно выполнять базовые рутинные вещи. И я выбрала прогулки. Не зря ведь оказалась в таком красивом городе! Но все это искусство тлело на фоне переживаний. Великая архитектура превращалась в быль, когда у меня внутри была тысяча ножей, загнанных в сердце Лешей и мной же. Весь мир стал пустым звуком. Это кажется глупым и эгоцентричным, да. Инфантильным, мол, в мире не существует ничего кроме меня и моих проблем. Знаю, что так можно подумать, глядя сейчас на меня, но я правда ничего не могу с этим поделать. Весь мир окрасился в мерзотно-серый цвет с того самого дня. Мысль о том, чтобы покончить с собой преследует меня слишком долго, чтобы с этим ничего не делать. Мне определенно нужна профессиональная помощь, это точно ненормально, но я намеренно отказываюсь. И сама не знаю почему. Я спускаю стремительно заканчивающиеся деньги на питерское метро. Оно стало, пожалуй, моим любимым местом. Оно не такое, как в привычной глазу Москве: намного грязнее, со специфическим запахом, а главное, медленнее. Правда, каждый раз подходя к путям (намеренно за желтую линию) я невольно задумываюсь, что, если шагнуть вперед, упасть прямо на наэлектризованные рельсы? Наверное, я просто переломаю пару костей. Когда подъезжает сам вагон с этой оглушительной скоростью, стуком, ветром, что взъючивает мои волосы, становится невероятно страшно и я отступаю назад. Боязнь потихоньку уходит, с каждым подобным разом все легче представить себе в голове такую смерть. Она банально перестала пугать. Сегодня я была невероятно близка к тому, чтобы действительно это сделать. Я не выхожу на излюбленном туристами Невском проспекте, а решаю ехать дальше, только услышав название станции — «Горьковская». Слишком она подходит к моему настроению, да и звучит красиво. Наверное, она названа в честь Максима Горького, но я категорически предпочитаю считать, что от «горького горя». Я уже давно не слежу за толпами понаехавших иностранцев, не интересуюсь, что за достопримечательность передо мной, но почему-то лампочка загорается над головой, когда с первого взгляда узнаю Троицкую площадь. Шагаю дальше, не замечая людей вокруг, пока жуткие мысли пожирают меня. Внутренний голос, с которым я всегда советовалась, говорит мне умереть. И сейчас мне кажется, что я реально готова. Я стискиваю кулаки. Анастасия, ты готова. Убей себя. Желание возникает спонтанно, но я хочу этого с таким рвением, что готова сделать это прямо здесь и сейчас. Наверное, в такие моменты думают о родителях, друзьях и родственниках, но в моей голове правда нет ни одной мысли кроме заветного пожелания самой себе смерти. Руки в предчувствии начинают подрагивать, и я по зову интуиции поднимаю голову: я чуть не перешла дорогу на красный свет. Черт его дери, это ваше шестое чувство. Но если действительно прислушиваться к себе, то у меня есть явственное ощущение, которое я пытаюсь прогнать: сегодня у меня ничего не выйдет. Или это просто последняя попытка организма на спасение, самовнушение? Передо мной какой-то автодорожный мост, и решение само приходит в голову: я хочу спрыгнуть. Шагая к нему, я думаю: разве с такой высоты вообще можно разбиться? Хотя, я не умею плавать, а если никто не поспешит меня спасать, то банально утону. Это хуже, конечно, чем мгновенная смерть от удара, но меня устраивает. Машины сигналят мне, чтобы я ушла с дороги, но мне уже абсолютно все равно. Гребанные автолюбители, не портите мне последние минуты жизни. Дайте сделать все в тишине. Дыхание сбивается, как только я врезаюсь руками в холодный чугун, поверхность забора. Я действительно осмелюсь? Знаю, что уже приняла решение, но само осознание не приходит до сих пор. Интересно, о чем завтра напишут в криминальных сводках? А в комментариях на ютуб-канале, пустующим уже второй месяц? Уже представляю новости: «известная блогерша Анастасия Бурчуладзе покончила с собой, прыгнув с моста». На месте зрителя не поверила бы: звучит слишком неправдоподобно. Машина, едущая сзади, чуть ли не сбивает меня (а было бы иронично), и я понимаю, что нужно перелезть через забор. Делаю это неумело, чуть ли не падая, но с уверенностью. Под тонкими подгибающимися ногами Нева, и я ловлю себя на мысли, что хочу раствориться в ней. Я желаю быть частью этой реки, быть заключенной в ней вечно, поддаться течению, чтобы бушевать волнами в Финском заливе, чтобы беззаветно обратиться в пену неспокойного Балтийского моря и окончательно исчезнуть. Картинка врезается в сознание: меня и смерть разлучают лишь впившиеся в забор бледные пальцы. Я сглатываю и прикусываю язык. Прикрывая глаза, осознаю, что сейчас у меня только одно непреодолимое желание: покурить. Я же не успела пристраститься к сигаретам и вот тебе на! Но я все же исполняю свою последнюю волю. Одной рукой достаю шоколадный «Чапман». Пригубив никотиновую палочку, поджигаю ее и делаю затяжку. А в ушах лишь гулкая протяжная тишина. Интересно, я окажусь на прозекторском столе у судмедэкспертов? А как пройдут похороны? Что скажут родители, друзья, Леша? Будет ли он винить себя и сожалеть? Надеюсь. Мне вспоминаются слова Олега. «Тебе нужен всплеск». Я горько усмехаюсь. Сейчас будет всплеск в прямом смысле этого слова. Внезапно начинается дождь, бросаю бычок за плечо. Я вдыхаю и выдыхаю полной грудью — получается с трудом. Прикрываю глаза, прислушиваясь к ощущениям. Река шумит, ждет меня, хочет утянуть в подводное царство, на дно. Дождь еще покрапывает, но усиливается с каждой секундой, выстукивая какую-то мелодию, наверное, похоронный марш. Мне хочется картинно скинуть с себя одежду, как в какой-нибудь драме, но я намеренно не делаю этого, ведь с большим весом легче утонуть. Ну что, встречай меня, загробная жизнь! Врезаюсь зубами в губу с внутренней стороны, делая глубокий вдох через нос. Сгибаю колени, ресницы слегка подрагивают. Ну же, давай, финальный рывок!.. — Девушка! — мне на секунду даже кажется, что это мираж, игра больного разума за выживание, но нет. Чужая рука на моем плече вполне реальна, как и ливень, как и не дождавшаяся меня Нева, как и мое молотящееся сердце. Шестое чувство не подвело, а моя уверенность в том, что я все же спрыгну, потихоньку разваливалась при свидетеле. Но я все еще не оборачиваюсь, потому что не хочу возвращаться в жизнь, с которой несколько секунд назад попрощалась. — Девушка, послушайте меня, прошу вас… Я поворачиваю голову, а в следующую секунду удивленно ахаю. Передо мной мой давний друг, Максим. Мы обмениваемся ошарашенными взглядами, и он берет меня за руку довольно сильной хваткой. — Что ты делаешь? — спрашивает он взволнованно. А я чувствую, как к горлу подступает ком, как во мне распаляется жуткая слабость. Кажется, тело сейчас обмякнет и я действительно упаду. Тарасенко словно чувствует расслабление моих мышц и хватает еще сильнее, подавая вторую руку. — Давай, перелезай, — сбивчиво просит он. У меня нет сил противиться. Его глаза в панике бегают. Чугун сырой, скользкий, но друг не дает мне упасть. Максим крепко берет меня за руку, и я оказываюсь на дороге. Он с ощутимой силой тащит меня куда-то в сторону тротуара, ничего не говоря. Подхватывает зонтик, раскрывает и вручает мне, хотя бесполезно — я промокла до нитки. — Настя, что это было? — слова даются ему с явным трудом. Тарасенко не верит в происходящее, пытается найти любое объяснение, отвергая верный вариант. — Максим, — я не хочу объясняться. В глазах начинает щипать. Скрепя сердце, я выдавливаю из себя: — Ты все правильно понял, — и прячу лицо. Я не вижу эмоции, что он сейчас испытывает, но наверняка шок. Не желаю смотреть на то, какое потрясение из-за меня испытывают дорогие люди, не хочу видеть себя еще более мерзкой, чем и так есть. — Почему? Просто почему? — по голосу слышно, что друг едва сдерживается, чтобы не заплакать. Я не хочу отвечать на его вопрос. Просто не нужно было меня останавливать, надо было дать мне умереть. — Макс, — начинаю после долгой тягостной паузы, — я просто хочу домой, — смотрю пустым, стеклянным взором в карие глаза, в которых так и плещется беспокойство. Мы молча идем по улице Куйбышева, потом с каменными лицами едем на метро, привлекая недовольные взгляды из-за того, что полностью промокли и оставляем везде лужи. В какой-то момент я осознаю, что мы идем в квартиру Макса. В ней как всегда уютно. Он молча делает мне чай, заказывает некогда обожаемый мной вишневый пирог, несмотря на все отказы, и внимательно смотрит на меня, ожидая рассказа. Он волнуется и мне жаль, что я заставляю его так страдать. Кожа засвербела под прилипшей одеждой, я промерзла до костей, но на душе стало тепло. Все-таки действительно живительный, этот пирог. Или, может, такой эффект дало мне присутствие Тарасенко? Не знаю. Я отвергала любого человека, который пытался ко мне приблизиться. Вживую я не виделась даже с мамой. А тут Максим сам нашел меня. Может, именно поэтому я склонила голову и молчаливо согласилась на приглашение в гости? — Честно, не знаю, что обо мне говорят в интернете. Может, ты и сам все знаешь, — сухо говорю вполголоса, будто боясь нарушить симфонию дождя за окном. — Ты рассталась с Лешей. Это правда? — Да, — комок в горле сбивается. — Все эти события просто набирали обороты, и вот к чему это привело. Банальное просто. Макс, я же отказывалась. В Петербург я приехала, чтобы попытаться все забыть. Я не смогу рассказать тебе всего, по крайней мере сейчас. — Я понимаю, — тихо говорит он, так и не притрагиваясь к чаю. — Хотелось начать жить заново, но прошлое душит меня, Макс. Я не вижу выхода. — Настя, выход есть всегда. И это явно не самоубийство. Пожалуйста, оставайся в Питере подольше. Я помогу тебе. — Ты прав, конечно… Но жизнь не приносит мне никакого удовольствия. Точнее, перестала приносить. — Ты же приехала в другой город, будем гулять вместе, проводить время. Тебе просто нужно дать жизни шанс, позволить себе выйти из этого состояния. Протяни руку в ответ людям, которые хотят помочь. Минутное молчание воцарилось в комнате. Я все обдумывала сказанные другом слова. — Я не понимаю… Все эти мои слезы будут обузой для тебя. Макс, пойми, я не могу использовать тебя как жилетку для слез. — Ты никогда не будешь проблемой для меня, — фраза давит на больное. Если Леша привык обвинять меня во всех смертных грехах, то Макс… он совершенно другой. — Ты даже можешь переехать ко мне, без проблем. Лишь бы тебе стало легче. Если бы слезы не закончились, то я бы точно заплакала. Меня жутко растрогали его слова. Я попыталась улыбнуться, чтобы выразить всю ту благодарность, которую ощущала. — Можно закурить? — парень, сразу видно, удивлен, но ничего не говорит и просто кивает. Я достаю сигарету из промокшей пачки и поджигаю ее. — Знаешь, что я сделала перед тем, как спрыгнуть? Закурила. Только поэтому ты успел… Если честно, я не то чтобы стала заядлой курильщицей. День сегодня такой просто. Эту пачку я купила месяц назад, она полупустая, так что не переживай, — заверяю я, выдыхая струйку серого дыма. — Блин, Питер такой большой, но подошел ко мне именно ты, а главное — в нужный момент, в нужное время. И предчувствие того, что я останусь жива, преследовало меня всю дорогу. Удивительна, все-таки, эта жизнь. Я докуриваю, сотню раз благодарю за гостеприимство, уже движусь к входной двери. — Да нет, забей, я не буду переодеваться. Все равно дождь льет как из ведра. Второй раз промокну, ничего страшного. Приеду, может, сегодня вечером или завтра. Договориться надо с хозяйкой квартиры. — Да, хорошо, — кивает парень. Я переступаю через порог. — Приходи скорее, — тепло и мягко просит он. Я оборачиваюсь и смотрю на него. Тарасенко легко улыбается, хотя в карих глазах все равно читается беспокойство. Разворачиваясь, я резко подхожу к Максиму вплотную, не думая ни секунды, поддаюсь какому-то импульсу, завладевшему мной, и страстно впиваюсь в его губы. Он отвечает нежно, робко как-то, но все же чувственно. А я не теряю норова, делаю все резко, рвано, с запалом. Дыхание сбивается. Поцелуй вышел коротким, ведь быстро отстраняюсь. — Я скоро, — хоть и вымученно, но я улыбаюсь впервые за прошедшие два месяца, и тут же исчезаю за дверью.