sixteen.

Когда что-то болит, говорят: «Поспи и всё пройдёт». Мне пришлось уснуть навсегда.

Так, кажется всë пошло не по плану. У меня была жизнь - разве есть что-то лучше того, чтобы просто жить? Неважно как, неважно где, я готова пойти на всë, чтобы жить. Моя жизнь была достаточно хорошей, в отличии от большинства других людей. Родители, дом, деньги, друзья и любящий человек. Но черт возьми, когда все пошло не так? Воспоминания бессознательным потоком, вихрем проносились перед моими глазами, принося при этом отвратительную боль. Мне пять. Мама воркует о чем-то на кухне, с любовью готовя мой любимый вишневый пирог. Он получался у неё лучше всего. Мама говорит о том, что папа скоро вернется с работы. Мы вместе сядем за стол, папа будет говорить о своём проблемном напарнике, начальнике, что снова навалил на него кучу работы. О том, как он нас любит. Мама будет тихо смеяться над его шутками, безобидными упреками и ворчанием в мою сторону, по типу «а эта маленькая лентяйка все утро просыпаться не хотела, почему в сад отвожу её именно я?» Я буду улыбаться и хихикать, смотря на по-настоящему счастливую семью. Мне семь. Мама говорит, что я обязательно вырасту хорошим человеком. Папа гордо гладит меня по голове и говорит своему напарнику, что у него самая лучшая на свете дочь. В школе, после уроков, я иду домой одна, потому что забрать меня некому. На школьной площадке местные задиры обижали одного из моих одноклассников - тихого, неприметного мальчика. Стоило наверное к ним не приближаться и идти дальше, но совесть не дает. Я кидаю в главаря камнями и кричу, что позову учителя. Трусы. Пугаются и убегают. Мальчик плачет и благодарит меня. Так искренне... Пацан стал моим другом. Папа говорит, что я хороший человек, говорит, что я смогу стать как он: помогать и выручать людей из сложных ситуаций. Папа полицейский. Мама гордится и улыбается, ведь её дочь пошла в отца. Они дарят мне плащ - такой же красный, как у Супермена, которого обожали все дети моего возраста. Я полюбила этот подарок. Мне десять. У меня все ещё много друзей, отличные одноклассники, которые для меня отличные приятели, и мальчик, который обещает жениться на мне, когда мы вырастем. Я хихикаю и соглашаюсь. Мама говорит, что отец скоро вернется - он просто задерживается на работе. Она хочет в это верить, но её выдают бегающие в панике глаза и сдавленные рыдания, которые я слышу из ванной, когда она уходит. Папа возвращается «с работы». Родители отправляют меня спать, потому что уже поздно, а утром вставать рано. Я послушно ухожу, но заснуть не могу: слышу их разговоры, которые переходят в крики и битье посуды. Мне страшно, я зарываюсь с носом в одеяло и тихо рыдаю в кулак. Мне двенадцать. Мама становится матерью, а папа больше не папа - он отец. Красный плащ Супермена летит в мусорку после того, как я его порвала, а мать отказалась помочь его зашить после очередной ссоры с отцом. Мать больше не готовит тот самый вкусный вишневый пирог, в последний раз она накричала на отца и швырнула его, — не отца, а пирог, — в стену, пока я с ужасом наблюдала за этой картиной. Одноклассники меня не любят. Они меня ненавидят. Мой единственный друг уехал в другой город, а ведь он обещал жениться на мне. У меня нет друзей - они мне не нужны. Меня ненавидят люди на улице, одноклассники, учителя. Я заставляю их себя ненавидеть. А в свои тринадцать я могу сломать руку любому, кто посмеет на меня косо посмотреть. Я знаю, как сломать ключицу и болевые точки, на которые нужно нажать, чтобы противник визжал от боли. Отец с равнодушием машет рукой на крики матери и уходит. Он не возвращается. Мне четырнадцать. Мать уже третий день не возвращается домой, наверное, опять пьет со своими собутыльниками. Я ничего не ем и почти не сплю - жду возвращения матери. Одноклассники смеются надо мной, мои ребра обтягивает кожа, под глазами залегли тени, но мне плевать. Усиленно работаю над домашней работой, в школе учусь лучше всех. Я должна быть лучше этих неудачников. Сегодня исполнилось пятнадцать. Шестнадцатое мая, мой день рождения. А я снова подралась с какими-то старшеклассниками - видимо, раз девчонки своего возраста им не дают, они решили поприставать к моей однокласснице, она была старостой. Не умела за себя постоять вообще. Мне ломают ребро, дышать трудно и больно. Я встаю с колен и ударяю одного из них кулаком в лицо. Ощущаю хруст носа, теплую вязкую кровь и слышу крик старосты. Парни убираются. Кто сильнее, тот и правит. Староста меня благодарит. Я лежу в школьном медпункте, девчонка рядом со мной. Рыдает, потому что из-за неё я пострадала. Тихо смеюсь и говорю, что хорошая благодарность с её стороны это в безопасности дойти домой. Мне шестнадцать. Я лежу на полу на кухне и хрипло хватаю ртом воздух. Кажется, я сказала что-то не то, раз мать решила, что пора преподать мне урок. Ключица болит от материнской «Розочки», останется шрам. Синяк на левой скуле отдает глухой болью. На следующий день староста вертится вокруг меня, пытаясь узнать что произошло. Остальным явно это не нравится. Девчонка ведёт меня в медпункт, просит медсестру чем-нибудь помочь и не говорить об этом никому из учителей. Медсестра качает головой и говорит, что я опять ввязалась в неприятности. Я лишь горько улыбаюсь. Мне шестнадцать. Мать выгоняет меня из дома, крича в след о том, что я жалкая нахлебница и в жизни ничего не добьюсь. Плевать. Некоторое время я бродила по улицам города, погруженная в свои мысли. До тех пор, пока моё сознание не погрузилось во тьму. Забавная вышла история. Я так сильно хотела жить, а в итоге умерла от рук какого-то отморозка в темном переулке Токио.

***

Почему мне снова пять? Я не помню почти ничего из того времени. У меня нет родителей, только заботливая тетя. Я люблю её больше всех на свете - она мой мир, человек, что заботится обо мне больше всего, хотя и не обязана. Мне пять и я наблюдаю за другими детьми из окна - они играют и веселятся, пока я в то же время сижу дома, потому что ребенок я болезненный. Как хрупкий одуванчик, говорит тетя, один легкий ветерок и я снова буду лечиться несколько дней. Я фыркаю на такое сравнение, потому что одуванчик из меня никакой. Тетя зовет меня ласково по имени, заправляет за ухо прядь чёрных, как воронье крыло, волос и говорит, что пора ужинать. Я тоскливо смотрю на ребят за окном: они меня кажется заметили, один из них махал рукой и звал к ним. Пришлось отрицательно покачать головой и улыбнуться. Этот блондин засел в моей голове и не уходит. Мне снова семь. Я тихо ругаюсь себе под нос, когда тетя прикладывает ватку с раствором к моей ранке на коленке - опять упала, ворчит она и щипает меня за нос, приговаривая какой я всё-таки неуклюжий ребенок. Потом как всегда заботливо убирает за ухо прядь моих темнющих волос. Тетя говорит, чтобы я смотрела под ноги, когда бегу и мягко зовет ужинать, потрепав по и без того растрепанной макушке. Она приготовила тот самый вишневый пирог. Готовит его в первый раз, а я даже не понимаю, откуда знаю этот вкус и почему нахлынуло странное ощущение ностальгии. Этот пирог самый вкусный из того, что она готовила когда-либо. Мне семь и у меня не так много друзей в школе, зато есть двое лучших - самые лучшие ребята, с которыми я была только знакома. Мы вместе всегда и везде. Мне снова десять. Я снова наблюдаю за тем, как отделяется кар от земли, как он поднимает пыль. Я снова лишаюсь лучших друзей. Они говорили, что вернутся. До этого их отец похлопал меня по макушке, говоря о том, что когда-нибудь его сыновья со мной встретятся. Мы будем взрослыми и самостоятельными, однако ничего не изменится - мы все так же будем друзьями, как и когда-то. Тетя разговаривала с их матерью, они мило друг с другом ворковали, подруги же. А потом я бежала за каром со всех ног и кричала, что буду их ждать. Мальчики улыбались и махали мне в ответ из окна. А после оно стало темным, странные технологии. Как же их звали? Черт, не помню... В школе я ни с кем особо не общалась. Возникло чувство дежавю, будто все это было. Одноклассники, собравшиеся в свои группки, о чем то говорят. На меня косо смотрят, как ещё на несколько ребят. Таких как мы называют отбросами, потому что мы одни. Чувство дежавю не покидает меня и тогда, когда я возвращаюсь домой и захлопываю дверь в своей комнате. Мне тринадцать. Брат тети научил меня постоять за себя, научил в неведении от неё ломать обидчикам кости, втаптывать их в грязь, заставлять чувствовать их отбросами общества. В чёртовы тринадцать я знаю, в какое место на шее надо ударить, чтобы обидчик начал задыхаться и был обезврежен. Я ребенок, который только переходит в подростковый возраст и знаю, как нужно особенно болезненно сломать кисти рук, чтобы ими было больно даже попытаться пошевелить. Я всем сердцем люблю тетю и дядю, потому что эти люди заменили мне родителей, друзей, общество. Снова подралась с кем-то за школой. Тетя недовольно поджимает губы, когда директор выносит мне очередной выговор и говорит, что еще две подобные выходки и я буду исключена. Дядя тихо смеется, зная, что я сломала нос старшекласснику именно тем приемом, которому обучил меня он. Хороший мужик был, жаль, что умер в самом расцвете сил в перестрелке с какой-то бандой с трущоб Токио. Кажется, он состоял в какой-то организации, был военным. Что-то на «л»... Или «а». Точно, Альянс, вспомнила. Мне тринадцать. Тот блондин, которого я встретила снова, говорит что я удивительная девчонка и даже не плачу, когда мне прилетает от каких-то ребят. Блондин спрашивает, все ли со мной хорошо, а я лишь киваю. «Да, все замечательно, спасибо за помощь». В тринадцать я могу прописать с вертухи ногой по ебалу любому, кто посмеет поднять на меня руку. «И как тебя зовут, удивительная девчонка?» - улыбается он, пиная ногой камень. «Зови меня Хитери.» - Я коротко киваю, переведя взгляд на стоящего неподалёку черноволосого парня, который для своего возраста слишком высокий. Мальчишка, стоящий передо мной, вопросительно склоняет голову к плечу. «Хитери?» - спрашивает он. Я снова киваю. «Хитери Мидзуно.» Парнишка хмыкает и задумчиво щурится, оглядывая меня с ног до головы, а потом смотрит на высокого парня. Они переглядываются так, будто общаются на ментальном уровне. «Слишком длинно, - тянет блондинчик, - значит... Будешь Зен*!» «Зен? - Я непонятливо моргаю и смотрю на "черныша". Он нечитаемо смотрит в ответ, - ну, Зен так Зен. Мне в принципе все-равно.» Блондин радостно переглядывается со своим другом и улыбается еще шире. Я растерянно их разглядываю, что еще за реакция такая? «А я Исао, - странный какой, про себя говорю я, мысленно смакуя это имечко, - в прочем, о нас ты слышать должна. А это Масару, ты должна была его узнать!» Я жму плечами. Где-то слышала, но внимания не обращала. В принципе старалась держаться в дали ото всех. Последняя фраза этого Исао поразила меня больше всего, от чего я чуть воздухом не подавилась. «С сегодняшнего дня ты - наша подружка, Зен!» - каво? Мне шестнадцать. Я запираюсь в своей комнате, пытаясь придти в себя. Хватаюсь за волосы, безвучно кричу, делаю всë, лишь бы эта душевная боль прекратилась. Больно. Больно. БОЛЬНО. БОЛЬНО. Я проклинаю их на всех языках мира, которые только знаю, молюсь всем известным богам, чтобы тех ублюдков покарали. Говорят, что когда теряешь близкого друга, это как потерять часть себя, важную часть тела. Я теряла много друзей, они уходили, прощаясь. Я мирилась с этим, зная, что ничего не поделать. Но никогда, слышите, черт возьми, никогда, они не умирали на моих глазах! Из горла вырывается хрип, а после я начинаю хохотать, захлебываясь слезами. Ради чего всё это и почему моя жизнь пошла наперекосяк? Мне семнадцать и я наконец окончила старшую школу. Люди смотрят на меня с восхищением, белой завистью и щенячьим восторгом. Тётя потирает платком нижние веки, смахивая слезы радости. Все они говорят мне, какая я хорошая девочка. Отлично учусь, выгляжу женственно и подобающе, не ввязываюсь в драки и неприятности, помогаю своей любимой тетушке по дому... Большинство из перечисленного правда. Частично. Эти люди не говорили бы, какая я милая, если бы знали о другой стороне моей жизни, которую я пытаюсь скрывать всеми силами. Замазываю синяки и порезы любой косметикой, ношу мешковатую или просто закрытую одежду. Они восхищаются мной и я не могу не признать, что мне это нравится. Мне нравится, что они меня боятся, уважают и завидуют мне. Люди говорят, что я хорошая девочка - скромная, отличница, имею вкус в моде, не феменистка, просто ангел. Я улыбаюсь в ответ на их слова и скромно хихикаю, когда мне говорят комплименты. Мне семнадцать, я собственными руками убила человека и никто об этом не знает. Тугой ком в горле перекрывал доступ кислорода в организм. Каждая секунда была мучительно долгой, но я никак не могу решиться. Это же так просто - сделать лишь один шаг и вот она, неизвестность. Но почему же так страшно? Откуда появились эти глупые сомнения, это противное чувство опасности, ведь я была полна решимости еще час назад. Тело бьет дрожь, а звуки сердцебиения отдаются где-то в горле тем самым комом. Ледяной ветер больше не ласкал кожу, он её резал, пытаясь сделать больнее. В голове пронеслись образы моих друзей, лицо умирающего Масару, полные ненависти глаза парня, которые после погасли из-за воткнутого в его горло моими руками ножа. Я надеюсь, что Исао не обидится от того, что я решила присоединиться к Масару. Прости, друг мой. Вот мы и пробыли вместе почти четыре года, а теперь ты остаешься один. Всегда ли я была такой лицемерной и непостоянной? Холодная темная водная гладь приглашает погрузиться прямо в ее глубины, отпустить все мысли, и наконец, освободиться. Меня ничего здесь не держит, точнее никто, но я продолжаю искать причины остаться. Я не хочу бросать Исао, но знаю, что моя помощь ему не нужна. До боли в пальцах сжимаю перила, боюсь даже хоть немного ослабить хватку. Хочется снова заплакать, но слёз нет, я перешла ту грань, их больше не осталось. С тихим вздохом отпускаю перила и лечу вниз. На мгновение мне показалось, что кто-то меня позвал. А потом вода больно и сильно ударяет меня, захлестнула с головой. Я ожидала боли, страданий, но ничего этого не было. Лишь странный... Покой. В голове снова пронеслась мысль, что это когда-то происходило. Я медленно ухожу вниз и полностью расслабляюсь, зная что это конец. Здесь уютно и темно. Очень забавная история. *** Темно и холодно. Загробный мир я представляла отнюдь не таким. Может, это мой персональный ад? Ну, типа ничего и всë. Хм. Я придирчиво осмотрела это "ничего", пытаясь найти хоть что-то. Ничего не было. От звенящей тишины хотелось завыть во все горло, но сдержавшись, я кашлянула, тем самым разбавив тишину. Перед лицом запылали три белые точки. От неожиданности я шуганулась и отскачила назад, рассматривая странное видение.

Идет загрузка.

Что это за черт? Боже, неужели я все таки сошла с ума и меня решили покарать за мои грешки? Боженька, я так больше не буду, честное словоооо... Ну и что? Долго мне так висеть? О.

Вас приветствует Система! Хотите-ли продолжить жизнь в новом, вполне известном Вам мире, со всеми воспоминаниями? Учтите, вы продолжите свою старую жизнь, начиная все с чистого листа.

Бредятина. А зачем? Нахрен это надо? Я задала этот вопрос вслух, но ничего не случилось. Подождала ещё примерно две минуты и вздохнула, пытаясь сохранить невозмутимое лицо. Видимо, выбора другого у меня нет. Я озвучила свой единственный вариант ответа. Да. Надпись замигала и через некоторое время изменилась. Боже, неужто я буду попаданкой в какой-то мир с целой игровой системой?! Это явно не то, чего я хотела. А учитывая, что эта Система мне уже сказала, что я продолжу свою жизнь... Это тем более не то, что я хотела. Неужели я просто не могу спокойно сдохнуть и отойти в мир иной, где мне уже приготовили котелок на адском пламени?

Отлично! Вы пройдете через перерождение через пять...

Эээ, бля, так не пойдет! Притормози и хотя бы объясни мне, что да как!

Четыре.

Издевательство. Я уже ненавижу Систему.

Три.

А побыстрее тогда уж нельзя?

Два.

Черт.

Один! С перерождением!

***

Что ж, это был пересказ моего прошлого и того, из-за чего я, собственной скромной персоной, вляпалась в какое-то дерьмо. Что за дерьмо? Хороший вопрос. Давайте плыть по течению.