Жизнь (с) Мадлен

Большая и просторная прямоугольная комната, которую выбрали молодожёны, в бежево-розовых пастельных тонах, в конце спальни большая кровать с балдахином, рядышком прикроватный столик, пока ещё пустой. В другой стороне комнаты стоит большой диван, а вместе с ним прямоугольный столик из красного дерева, на котором в вазе стоят цветы, что были куплены Мадлен к свадьбе. На потолке изящная золотая люстра, белые шторы на окнах раздвинуты, и солнце освещает комнату, от которой веет покоем и уютом. Ночью Мадлен и Густав спали по разные стороны, отвернувшись друг от друга. Нужно было как-то прийти в себя, после первого за столько лет поцелуя, когда оба думали, что больше никогда не полюбят. После завтрака Густав попросил детей позаботиться о цветах (Эрик не знает, что нужно делать, но в этом ему поможет Кристина). — А нам с мамой нужно поговорить. И увёл её обратно в спальню. — Зачем ты… Мадлен казалось, он хочет попытаться флиртовать с ней, но осеклась, потому что Густав был печален. — С самого первого дня здесь, я хотел узнать, что происходит между тобой и Эриком? За что ты так ненавидишь его? Теперь я его отец, и имею право знать. Он думал, что настало время их первой ссоры, но Мадлен лишь вздохнула и села на край постели, с болью пробормотав: — Да, полагаю, ты имеешь право знать. Но тогда, начнём с того, что у меня никого не было, я училась выживать на улицах Руана. Повзрослев, стало легче. Мне исполнилось шестнадцать, когда я впервые влюбилась. Мы с Шарлем любили друг друга. Он тогда был ещё неопытным строителем, только начинал работать. А после свадьбы он стал архитектором, и мы купили этот дом. Мы жили счастливо, всё было так прекрасно. Несколько лет. А потом… Я была на седьмом месяце беременности, когда в дверь нашего дома постучали. Я открыла, молодой мужчина с чёрными короткими волосами и крупным телосложением, не решился зайти в дом, всё мял в руках свою фуражку, в нерешительности. После очень долгого молчания он сказал: «Мадам Дэстлер, с вашим мужем произошёл несчастный случай… Шарль погиб…». Видимо, сказалась беременность, я отреагировала слишком быстро, упав в обморок там, где стояла — тот мужчина не успел меня поймать, я упала на пол в коридоре. Очнувшись, я молилась, чтобы выкидыша не было, чтобы ребёнок — единственное, что осталось от Шарля, выжил. Но видимо, моё падение сказалось на Эрике, потому он и родился с дефектом. — То есть, ты знаешь, в чём именно причина, но всё равно винишь его? — Я любила Эрика! — это заявление стало для Густава поистине неожиданным. — Когда он родился, я видела в нём Шарля, его черты. Я любила Эрика несколько дней. Затем… я увидела, что происходит вокруг, в каком я оказалась положении. У меня нет семьи и друзей, кого-то, кто бы помог. Выйти замуж второй раз, и с совсем маленьким ребёнком на руках, было проблематично, да и я бы не смогла вот так просто выкинуть Шарля из сердца. Помимо заботы о сыне, нужно было что-то готовить, ходить в магазины за необходимым, убираться и много чего ещё — а Эрик постоянно требовал внимания к себе, плакал. Так как я не работаю, потому что всю жизнь училась выживать на улице, а теперь нужно было учиться выживать дома — продавала вещи из дома — дорогие вазы, например, или картины и всё остальное — для жизни без излишеств от одной продажи хватало денег почти на год, на эти же деньги я купила подвенечное платье. И за столько лет, глядя на Эрика, я вижу причину, по которой я оказалась в таком положении. Ему исполнилось пять, когда я чуть не убила его, ещё бы секунда, и он был бы задушен мной, голыми руками — пришлось отправить его на чердак, чтобы защитить. Я столько лет считала его обузой. А в тот день, когда он сам приготовил крем-суп, когда мне потребовалось несколько попыток, чтобы получилось, Эрик это смог с первой попытки, и в одиннадцать лет. Я увидела, что он способный, что он мог бы быть мне помощью… Сейчас я в смятении. Эта ненависть к нему за годы практически въелась в меня. Мадлен заплакала, ожидая обвинений от Густава. Мужчина сел рядом, погладив её по щеке. — Эрик думает, что ты ненавидишь его из-за дефекта. И, ты понимаешь, что должна будешь сама всё ему объяснить? И ты понимаешь, что в этой ситуации никто из вас троих не виноват? Мадлен кивнула. — Да, я всё это понимаю. Теперь, когда Эрик и Кристина подружились, я бы хотела попытаться увидеть в нём снова своего сына, а не источник проблем. — Начнём с того, что Эрик не должен больше жить на чердаке. А в остальном я тебе помогу.

***

На следующий день после завтрака за цветами ухаживали Мадлен и Кристина, пока Густав вёл Эрика на второй этаж, остановившись с ним посреди коридора. — Вы что-то хотели сказать мне, месье? — спросил Эрик. — Да. Ты можешь выбрать себе комнату, Эрик, забыв о чердаке. Мальчик шагнул назад. — Густав, а мама знает об этом? Он улыбнулся. — Знает. — И она… не сердилась? — Нет, — всё с той же улыбкой ответил Густав. — Правда? — Правда. Эрик взглянул на взрослого, скептически вздохнув, но всё же выбрал — гостевую. — А мама не будет ругаться, если я переставлю все вещи здесь? На его хрупкое худое плечико легла большая ладонь Густава. — Нет. Это ведь теперь твоя комната, Эрик. Тебе помочь? — Да, спасибо. У них ушло полдня, чтобы убрать всё ненужное — вроде постаментов со скульптурами, и нескольких картин, переставить диван ближе к камину и в другую сторону, а кресло — чуть дальше, поменяли местами книжный шкаф и письменный столик. И всё это делали очень дружно и слаженно. — Ещё чуть-чуть, папа! — выкрикнул Эрик, толкая диван. Но Густав вдруг замер, прекратив толкать, и бросил свой взгляд на мальчика. Эрик испугался, что сделал что-то не то, вжал голову в плечи — он слишком устал, за столько времени это была первая его тяжёлая работа; он делал всё практически на автомате, и не отдавал отчёта в своих действиях или словах, потому даже не догадывался, что это было. Густав печально улыбнулся. — Ты назвал меня папой… «Папой? Я назвал его… Ох, я не хотел, просто впервые почувствовал себя так, вот и…» Когда Густав шагнул ближе, раскрывая свои объятия, Эрик знал, что мог отказать, а ноги сами вели его к нему. Сколько раз он мечтал, что если уж мама его не любит, то папа будет любить, папа защитит. Разумеется, когда мама сказала, что отец мёртв, все его надежды рухнули, как карточный домик. И вот, Густав, кто ему не отец, но Эрик чувствует себя так, а Густав с самого начала ведёт себя, как если бы был родным отцом ему. Эрик крепко, в отчаяньи вцепился в него, заплакав, прижимаясь к Густаву, упираясь головой ему в живот. Мужчина обнял его в ответ, ласково поглаживая по голове. — Папа? Я правда могу вот так вас называть? — сквозь всхлипы спросил мальчик. — Можешь, Эрик. Ты теперь мой сын. — Папа! — прозвучало более уверенно, а вместе с тем, с болью, отчего Эрик заплакал снова.

***

Густав всё искал повод помочь Мадлен увидеть сына в Эрике, и спустя день появился отличный способ, о чём мужчина даже не знал. Этот повод появился, когда Эрик подошёл к нему и спросил, можно ли ему пойти в церковь с ними. Мальчик не хотел пропустить пение Кристины, но не думал, что его пустят в церковь; и что маме это не понравится. Густав улыбнулся. — Конечно же, можно. Даже нужно, Эрик. Особенно в таком возрасте, как у вас с Кристиной, нужно как можно чаще бывать на свежем воздухе. Этот день выдался солнечным и со свежим ветерком. Кристина и Эрик шли впереди, пока взрослые о чём-то неспешно беседовали и также неспешно шагали. Очень быстро их встретила церквушка с классическим фасадом, прямоугольной колокольней, белая с тёмно-синим — выглядит среди окружающих современных домов очень уютно, даже немножко по-деревенски. А внутри им предстали красочные витражи, два ряда скамей, алтарь и орган на другом конце помещения. Священник был рад приветствовать Кристину, а девочка вдруг, взяв Эрика за руку (и мальчик, и родители были ошеломлены), потянула к себе, сказав, что будет петь не одна. Пастырь посмотрел сначала на неё, а потом на мальчика в маске. Улыбнулся — он знал Кристину, как достаточно робкую девчушку, а тут такая прыткая. — Что ж, тогда, попрошу вас двоих пройти со мной, — сказал он, ведя их к алтарю. Кристина повела мальчика за собой, радостная. Эрик же осознал происходящее только когда они оба стояли у органа. Мальчонка даже не успел ощутить нервозность и отказаться — как только прозвучала первая нота, Эрик и Кристина вместе забылись в музыке. Родители были ошарашены — им обоим было известно, что Кристина умеет петь, но не знали, что Эрик поёт, и так красиво, проникновенно и печально. Словно ангел. Нет, это два сладкоголосых ангела — Эрик и Кристина, их голоса мягко сливаются под сводами церкви. К концу песнопения Мадлен и Густав плакали от того, насколько трогательно звучали дети. (что уж говорить о других прихожанах — малыши затронули сердца всех). На обратном пути домой, Мадлен вдруг обратилась к Эрику, отчего мальчик вздрогнул: — Это было идеально! — искренно сказала она. — Но как? Ты ведь не обучался этому. Эрик не нашёлся с ответом, потому что мама хвалит и восхищается его талантами точно не каждый день, и за него ответила Кристина: — Он очень способный, мама! Эрик даже сам сочинил балладу. — Да? — спросили Мадлен и Густав хором, что заставило Эрика смутиться этой похвалы. — Да, — продолжает Кристина. — Очень печальная баллада о скитальце. — Ты знал? — шепнула Мадлен Густаву. — Нет, — честно ответил мужчина. Мадлен снова обратилась к сыну: — Эрик, ты исполнишь эту балладу снова? Всем нам? Мальчик испугался. Она ведь никогда ничего не просила, лишь приказывала скрыться с глаз долой. — Д-да, — робко ответил Эрик. Разумеется, реакция родителей на балладу будет такой же, как и у Кристины.