Грешники

Первым, что увидел Огнемётчик, получив пулю в висок, была бескрайняя, раскаленная добела пустыня. И стоял перед ним бес, рогатый, хвостатый, с трезубцем в когтистых лапах, скалился он довольно да поигрывал орудием, словно не терпелось ему пустить то в дело. А затем сказал: «Добро пожаловать в преисподнюю! Можешь наслаждаться, ты здесь надолго! Все вы, солдатики, здесь надолго, ведь смертей на каждом немало. Но есть шанс получить перерождение быстрее, для этого пересеки Пустыню Белого Жара, не попав ни в одну ловушку, иначе те будут мучить тебя, пока сам не выберешься или кто не поможет, но кто поможет грешнику в пекле? Тут никому ни до кого нет дела! А сверху за вами не придут, и не надейся, добрячкам до грешников дела нет». «Как же так? — возмутился Огнемётчик. — Я верой и правдой служил Родине, защищал ее, убивал, выполняя приказы! Даже священник нам грехи отпустил!» «А что священник? — хмыкнул бес. — Тоже человек, решать не может. А мы можем. Убийство — смертный грех, вот вы все дружненько к нам и отправляетесь, для того мы войны и развязываем». Опечалился Огнемётчик, но решил, что как всю войну прошел, так и пустыню эту пройдет — вместе со своей верной Розочкой. Погладил он ствол огнемета нежно, скинул куртку, обмотал вокруг пояса да двинулся вперед. Жар стоял невыносимый, добела раскаленный песок доменной печью вырывал из тела влагу, царапал глотку сухой воздух, и не было нигде ни капли воды. День шел он, второй, третий, и жажда разрывала тело, иссушала душу, да не умирал он, не падал без сил, лишь брел вперед, как и все бессмертные души, что могли лишь страдать, но не найти успокоения в забытьи. Баллон с напалмом давил на плечи, лямки терли иссохшую кожу, но не бросал он Розу, верную подругу свою, что не раз спасала ему жизнь и вот теперь отправилась за ним даже в Ад. Лишь иногда пробегал пальцами по стволу, будто прося поддержки, но раскаленный металл жег их, не даря спасения. И вот услышал он крики, просьбы о помощи, кинулся из последних сил вперед, да увидел, как тонет в зыбучих песках солдат в такой же форме, как у него. «Надо помочь!» — подумал Огнемётчик, подполз к краю ловушки, протянул свою верную Розу, ухватился за ее дуло солдат, подтянулся, и поддался песок — неохотно, с трудом, жалея о потерянной добыче, но поддался. Осыпался ржавым корундом с сапог вновь стоявшего на ногах Автоматчика, бросившего автомат в ловушке. «Спасибо», — проворчал он, окидывая спасителя с ног до головы тяжелым взглядом. «Не за что, — улыбнулся Огнемётчик. — Мы на одной стороне, должны держаться вместе. Пойдем вдвоем дальше? Проще будет пустыню пересечь». Поморщился Автоматчик, вновь окинул спасителя раздраженным взглядом и проворчал: «Нет уж, я и сам дойду». Развернулся он и пошел вперед, а Огнемётчик пробежался пальцами по стволу Розы, да присел в тени небольшого валуна прямо у зыбучих песков. Накатили тоска да воспоминания. Сколько раз от него отворачивались однополчане… Что ж, не впервой, пройдет он любое испытание с честью. День за днем, день за днем, и пот лился рекой, будто дождь, а язык жадно слизывал его, давясь солью и еще больше мучаясь от жажды, и проклинал себя Огнемётчик за слабость, но продолжал идти. И вот услышал он ругань да шум борьбы, бросился вперед, к темной точке, и увидел, как огромные скорпионы обступили человека в форме врага, что отбивался от них лишь сапёрной лопаткой. Хотел было он вскинуть огнемет да спалить врага, но подумал: «Всё закончилось. Не там, не для них, но для нас-то уж точно. Больше нет ни наших, ни ваших, надо помогать друг другу… нет, уже не „выжить”. Справиться с бедой». Вскинул он огнемет да обдал волной пламени гигантских тварей. Трескались панцири, дергались ноги, пытались жалить его хвосты, да уворачивался он от атак, пока всё не стихло. Привычная вонь горелой плоти больно резанула ноздри, вздохнул Огнемётчик, наполняя легкие гарью, и спросил: «Ты как, идти можешь? Пойдем вместе, вдвоем легче будет…» Плюнул вражеский Сапёр ему под ноги и двинулся дальше, обходя стороной догоравшие трупы. Усмехнулся Огнемётчик, присел неподалеку от обуглившегося тела да прошептал: «Папироску бы… Да пивка холодненького, и чтобы дождь по лицу, а под ногами лужи, и как в детстве, голыми ногами воду загребать, разбрызгивать, да смеяться с друзьями. А стрелять разве что из палок — тра-та-та-та-та, и нет врага, а потом вместе с ним чай с плюшками пить, да такими вкусными, что слов не подобрать, и дед еще жив, рассказывает о прошлом, но никогда — о боевых наградах, а я слушаю и не понимаю, почему о медалях молчок…» Встал он и пошел дальше, а пустыня жгла кожу, жгла душу, выпивала все соки, изводила, и не было больше времени, лишь дорога. Даже пот, и тот закончился, стал Огнемётчик похож на иссушенную мумию, да продолжал двигаться вперед, избегая ловушек природных да убивая тварей песчаных с верной своею Розой, чье топливо никогда не кончалось, как иллюзия его жизни. И вот услышал он как стонет кто-то рядом с невысокой горой, подошел, едва волоча ноги, и увидел генерала своей армии, пухлого, коренастого, лысого — лежащего на песке, как придавленный клоп. Руку его пригвоздил к песку камень, упавший с горы, и Огнемётчик хотел было пойти дальше, да сжалился над человеком, что начал умолять его о помощи. «Не из боевых он, а мы, солдаты, таких ой как не любим, ну да что с того? Человеку в беде помогать надобно, так меня в детстве учили». Упер он Розу дулом в песок, использовал ее как рычаг, поднатужился из последних сил, да откатил камень. Закричал Генерал от боли, но скинул с пояса Огнемётчик куртку и перевязал его рану. Поблагодарил его Генерал, поднялся, да побрел вперед, и побрел рядом с ним Огнемётчик, но заюлил Генерал, говоря, что лучшей стратегией будет разделиться, приводя доводы бредовые да стараясь отойти подальше. Пожал Огнемётчик плечами, отошел в сторону да присел у камня передохнуть. Обнял он свою Розу, уткнулся носом в ствол и мысленно замурлыкал песенку удалую, залихватскую, что всем в его отряде настроение поднимала. А вот раньше не любил он ее, слишком тяжко было веселиться, когда в носу копоть. Но теперь-то о чем грустить? Всё прошло, всё прошло… Закрыл он глаза, откинулся на камне, да забылся. Не помнил, сколько так просидел, не знал, да и разве имело значение тут какое-то «время»? А потом побрел он вперед, нежно поглаживая свою Розочку, а кровь сочилась из натертых лямками ран и падала на белый песок живым дождем. И вот подошел он к воротам крепости, пропустили его бесы в зал, и в зале том стоял бес, что встретил его давным-давно «радушным» приветствием, а перед ним стояли три столба железных с кандалами, и колол бес трезубцем троих солдат, что были к ним прикованы. Узнал их Огнемётчик, поджал губы, но промолчал. А бес захихикал премерзко и сказал: «Дошел ты до крепости, не попав ни в одну ловушку, а значит, мучения твои почти закончены. Осталось лишь задание мое выполнить. Эти трое в ловушки попали, значит, должны еще помучиться, пока время в часах не закончится, — и кивнул он на часы песочные, что на полу стояли. — Вот и задание тебе — жги их. Тебе же не привыкать». Возмутился Огнемётчик. «Я врагов на войне убивал, никогда на простых людей руку не поднимал, да за кого ты меня держишь?!» «Так не зря ж вашу братию садистами все считают. Давай, не жалей, поддай жару! И сразу на реинкарнацию. А иначе не обессудь, тоже помучиться придется». «Не стану я людей безоружных жечь, тем более, не врагов!» «Окончательный ответ?» — зло прошипел бес, враз всю свою веселость растеряв. «Окончательный!» — рявкнул Огнемётчик. И оскалился бес глумливо, а затем обратился к троим пленным: «Что ж, вот вам вопрос! Если по очереди каждый будет жечь Огнемётчика столько времени, сколько вам оставалось, не придется вам больше мучиться! Что решите?» «Я буду, буду», — затараторил Генерал. Сапёр сплюнул и пробасил: «Да и черт с ним. Давай сюда пукалку. Все они одинаковые, жалеть не стану…» Автоматчик замялся, посмотрел на Огнемётчика, на часы, на беса, и проворчал Генерал: «Да не дрейфь! Что ты трусишь? Не пристало солдату трусить, справишься!» «Ладно», — пробормотал Автоматчик, и все оковы враз разомкнулись, отпуская истерзанных пленных, исколотых острым трезубцем. «Да как так-то?» — прошептал Огнемётчик, а бес гаденько засмеялся и протянул: «А вот так. Выбирай: или добровольно примешь за них наказание, или я лично их троих из твоего огнемета палить буду, а ты смотреть станешь, да отвернуться не сумеешь. Что выберешь? Сейчас-то уже ясно, что их спасать толку нет, не друзья они тебе!» «Друзья»… Были у него на войне друзья. И дома были. И в детстве. Да только какая теперь разница? За друзей в те годы он бы и в огонь, и в воду пошел, а за каких-то подлецов, что свою шкуру спасти пытаются любой ценой… Вот только выстрелила залпом в разуме страшная мысль: «А я разве не как они стану, если свою шкуру „любой ценой” спасу? Какой же я тогда буду человек? Падаль простая…» И встал он к столбу, вскинул руки, и зашипел бес, будто каленым железом его жгли, а Огнемётчик подумал: «Не за них гореть буду и не за всех тех, кого на войне сжег, ведь то враги были, и их я должен был уничтожить. Просто за все смерти. Я грешник, правильно этот бес поганый в первый день сказал, а за грехи надо платить. Только вот…» «Почему?» — спросил он троих, снимавших с него Розочку, и Сапёр ответил: «А сам подумай. Скольких моих товарищей ты, падла, сжег садистки?» «Все знают, что вы — самые жестокие, в ваши войска только отморозков берут!» — кивнул Автоматчик, стягивая с плеч лямки бака, да вот только отрываться те не хотели — сползали вместе с кожей, но не чувствовал Огнемётчик боли — душа на части рвалась. «Скажите им! — обратился он к Генералу. — Скажите правду! Среди наших почти все ребята нормальные были, просто распределение такое досталось, приказ такой был, а кто же приказ ослушается? В какие войска бросили, в такие мы, солдаты, и идем! Никогда я не наслаждался болью, вы-то должны знать!» «Да я-то что? Чужая душа потемки», — сально улыбнувшись, бросил Генерал и выдернул у него из рук Розочку. И защелкнулись кандалы на запястьях, и подняли руки ввысь, и застыл Огнемётчик, не зная, что сказать. Знал он, как его братию ненавидят, понимал, отчего, но как же могут быть ненависть и предубеждения столь слепы?.. И поднял огнемет Сапёр, и нажал на спусковой крючок, да вот только не полыхнуло пламя. Осечка. Впервые за долгие годы. И еще, и еще раз, и снова. Выдернул у него оружие из рук Генерал, начал отчаянно на «спуск» жать, но не разгоралось пламя, молчало дуло, не желая повиноваться. Улыбнулся Огнемётчик свой Розочке, ласково, заботливо, да прошептал: «Только ты мне и верна, родная. Были у меня друзья и на войне, да все полегли, и на гражданке, да все отвернулись, узнав, что я делал. Только ты у меня осталась, верная подруга. Столько всего мы с тобой вместе прошли, что и не счесть, а ведь ты так же, как я, хотела разводить костерки, чтоб сидеть вокруг них с друзьями да петь веселые песни. Не хотели мы убивать, не хотели жечь, не хотели в Ад попадать, да попали. И заслуженно. Так что давай пройдем и этот путь до конца, как всегда мы с тобой шли, не сворачивая». И вспыхнуло пламя, опалив руки палачам, и закричал Огнемётчик от боли, и разлился по воздуху аромат жженой плоти, только теперь горел он сам, да вот не мог сгореть — восстанавливался. И дважды перевернули часы, а Роза всё жгла и жгла друга, роняя на пол напалмовые слезы. И растворялись крики в вышине, а Сапёр сплевывал, Генерал довольно потирал руки, Автоматчик же судорожно оглядывался, будто боялся, что его за таким застанут и вовек уже не отмыться. Но никто не пришел, и упала последняя песчинка, и замер под сводами зала последний крик. Повис Огнемётчик на цепях, не в силах сказать ни слова, и пуст был его разум, пуста была душа, только вот не осталось в ней больше боли. Не было пламя Розы в этот раз карающим — было оно очищающим. И прогрохотало что-то в вышине, и попятился бес, и откуда-то с недостижимых небес спустился столп белоснежного сияния. Окутало оно Огнемётчика, и упали оковы, а тело его поднялось ввысь. Не думая, что делает, рванулся он вперед, схватил Розу, вырвал из рук Автоматчика, снявшего уже баллон, и улыбнулся, проводя пальцами по вмиг похолодевшему стволу. Исчезло сияние, исчез человек и его верный друг, а бес ухмыльнулся и ласково, елейно проворковал: — А теперь займемся вами тремя. У нас впереди о-очень много времени… Ибо вы согрешили.