Love Doesn't Live Here Anymore / Любовь здесь больше не живет

— Давайте на этом закончим. Возможно, он обращался ко всей команде, но Кевин смотрел только на Нила, когда говорил. Казалось, он только этим и занимался большую половину последнего часа тренировки. Если бы взгляд Кевина мог обжигать, Нил получил бы еще десятки шрамов в свою коллекцию. Его товарищи по команде издавали различные по степени тяжести вздохи, все направлялись к дверям площадки. Кевин не был капитаном, но его имя все еще имело достаточный вес, чтобы к нему прислушивались без всякого сопротивления. Медленно вздохнув, Нил изобразил досаду. Не торопясь, грубо стянул с себя шлем, засунув его под локоть. Его дыхание было неровным, и это не имело ничего общего с тренировкой. Он направился к двери, но толчок клюшки задержал его, прежде чем он смог последовать за своими товарищами по команде. Он закрыл глаза, мысленно считая до десяти, пытаясь успокоить чувства, которые пытались вырваться из него. Пришлось подождать, пока он досчитает до десяти, прежде чем он смог заговорить. — Тебе что-то нужно? — спросил он, даже не потрудившись обернуться. — Ты не справляешься так хорошо, как раньше. Что я могу сделать? Его глаза затрепетали, и он повернулся, не успев даже подумать об этом. Беспокойство, исходившее от Кевина, защемило каждый нерв в теле Нила. Как обычно, его беспокойство было ненужным и совершенно неуместным. — Что ты можешь сделать? — Его тон заставил слова прозвучать, скорее, как угроза, чем как вопрос, и он выдохнул воздух. — Ты ничего не можешь для меня сделать. — Он позволил своему презрению проявиться в каждом слове и сделал резкий, территориальный шаг от двери к Кевину, слегка наклонив голову вправо. — С чем именно, по-твоему, я должен разобраться, Кевин? — Со всем. Со всем, Нил, ты уже ни с чем не справляешься хорошо. Нил не удостоил его достойным ответом, лишь насмешливо хмыкнул и поправил шлем, чтобы тот не упал. Возможно, в последнее время Нил был немного более раздражительным, но это ничего не значило. Команда должна была быть в лучшей форме, если они хотели попасть на чемпионат. Кевин знал это лучше, чем кто-либо другой, так что зачем он набрасывался на Нила по этому поводу, он не знал. Да, возможно, он пропустил пару приемов пищи, но в этом нет ничего нового, он провел годы в бегах, проводя дни без еды. Учитывая свое прошлое, Нил считал, что справляется с жизнью чертовски хорошо. Он все еще был жив, и это единственное, чего он хотел или, что ему нужно было от жизни. Кевин пошатнулся на ногах, поднял руку, чтобы потереть затылок, и перевел взгляд на Нила, так, чтобы не смотреть ему в глаза: — Я знаю, что сегодня… — Когда он не получил словесного ответа, его взгляд наконец вернулся к глазам Нила, призрачный вздох наполнил воздух. Что бы он ни увидел в чертах лица Нила, это нисколько не уменьшило его беспокойство. — Ты не единственный человек, который потерял кого-то, понимаешь? Ты не должен справляться в одиночку. Нил не смог остановить грубый смех, вырвавшийся из него, грубость звука заставила Кевина сделать мизерный шаг назад, но все еще не отпуская сетку клюшки Нила между пальцами. — Но в этом и есть разница, не так ли, Кев? — Он изогнул одну бровь. — Ты только что потерял кого-то, а я в тот день потерял все. — Его слова были острыми, как ножи, они резали по корту, не заботясь о том, кого они режут. На лице Кевина отразилось недоумение, что отвлекло Нила, и он дернул за конец клюшки, вырвав ее из рук Кевина, чтобы сбежать. Он заставил свое тело пройти через дверь и направиться в раздевалку, вместо того чтобы выйти прямо к своей машине, где он так хотел оказаться. Ему отчаянно хотелось уже оказаться в уединении собственного дома, но ехать в полной экипировке сегодня не было сил. Поэтому он быстро справился с балансировкой клюшки и шлема в одной руке, а другой поспешил снять с себя снаряжение, даже не дойдя до своего шкафчика, готовый к быстрому бегству. Отдаленный шум воды подсказал Нилу, что остальные члены команды уже сбросили одежду и все еще находятся в душе. Нил наслаждался единственной тишиной, которую ему позволили, его голова раскалывалась весь день. Он просто хотел попасть домой и позволить себе вылезти из собственной кожи. Но его одиночество было недолгим: эхо открывающейся и захлопнувшейся двери пронеслось по стенам раздевалки. Нил решил не обращать на него внимания, снимая оставшееся снаряжение. — Значит, это все? — Голос Кевина потрепал то, что осталось от нервов Нила. — Теперь ты будешь вести себя так, будто все в порядке? — Не лезь не в свое дело, я же сказал, что со мной все в порядке. — Он выделил конец своего предложения, хлопнув дверцей шкафчика. Слабое бормотание позади него выдавало, что вокруг них образовалась аудитория, которая будет только расти по мере того, как все больше их товарищей по команде закончат мыться. — Я думал, ты бросил привычку врать на первом курсе. Притворство не лечит, Нил. Он протиснулся через двойные двери, минуя душевые, и направился прямо к парковке. Он примет душ дома, он не хотел больше ни секунды проводить в смешанной компании. Все равно некому было пожаловаться на его запах или пот. Он пересек парковку так быстро, что, возможно, даже побежал, но он не был в этом уверен. Он позволил своей голове упасть на раму машины, чтобы прохлада металла опустилась на его кожу. Проворные руки добрались до ручки двери, и вздох облегчения вырвался из него, как только он сел на сиденье и закрыл дверь машины. Он позволил себе несколько секунд покоя, наклонив голову. Прижавшись спиной к подголовнику, зажмурив глаза, он сжимал ключи, пока не почувствовал, как их зубцы впиваются в ладонь. Знакомое ощущение, от которого он не мог избавиться. Он увидел золото под веками и закрыл глаза, прежде чем смог представить себе что-то еще. Рука Нила разболелась, когда он освободил крепкий захват ключей. Его ладонь была усеяна вмятинами от острого металла, они пересекались и смешивались — не было никакой возможности отличить, какая вмятина от какого ключа. Только один ключ он знал наизусть, каждый гребень и наклон выгравированы в его памяти. Его взгляд не отрывался от ключей, пока он вставлял нужный в замок зажигания и поворачивал его, оживляя машину вокруг себя. Не успел он отвести взгляд, как увидел ключ. Тот самый, с которого все началось. Боль в груди слишком хорошо говорила ему, что это значит, но это не было похоже на то, что было раньше. Он называл это место домом, но сейчас оно больше походило на ад. Через зеркало заднего вида он заметил, как несколько его товарищей по команде выходят. Он не мог больше ждать, не мог рисковать, что кто-нибудь спросит, все ли с ним в порядке. Он двинулся с места, пока никто из них не подошел слишком близко. Он считал на протяжении всей поездки. На красных светофорах он считал до 11 по-немецки. Небольшая пробка, в которую он попал, позволила ему дойти до сотни на французском. Он считал во время счета — считал время, сколько знаков «стоп» он видел, сколько машин белого цвета было на дороге. Все, о чем он мог думать. Если бы он сосредоточился на подсчетах, его ум не смог бы сосредоточиться на чем-то другом, на том, о чем он не рисковал думать, находясь так открыто. Его разум зудел от желания дать волю своим мыслям, но он уже давно сделал в своем мозгу тюрьму, запирающую все, что заставляло его чувствовать слишком много, и он совершил ошибку, отдав ключ призраку. Он не помнил, как свернул на свою улицу, не говоря уже о том, чтобы заехать на собственную подъездную дорожку, но вот он смотрел на гараж, в который никогда не заезжал на своей машине. Не то, чтобы он не хотел, просто он никогда не помнил, что мог бы, а когда вспомнил, не захотел. Он должен был переехать, он хотел переехать, но он не мог отказаться от единственного, что у них было. Это было самое важное, что когда-либо принадлежало каждому из них, и они владели этим вместе. Только теперь Нил владел им один. Его имя было единственным именем в договоре. Ипотека оплачивалась только с его счета. Вся почта приходила только на его имя. Нил вздохнул и вылез из машины, напрягая мышцы, которые завтра наверняка будут болеть и вызывать сожаление, но это была проблема завтрашнего дня. Он обнаружил, что все может стать проблемой завтрашнего дня, если откладывать их надолго. Отталкивая все проблемы, с которыми он не хотел или не мог справиться, от себя, его завтрашний день всегда был на расстоянии вытянутой руки. А иногда он не знал, хочет ли он вообще дожить до этого дня. Теряя минуты времени, Нил обнаружил, что уже находится внутри своего дома, спиной плотно прижавшись к входной двери. Он сделал глубокий вдох и сосчитал до десяти. Он знал, что не так, даже если его разум играл в дурака. Нил чувствовал это уже несколько дней, надвигающаяся тьма висела над ним, как дождевая туча за мгновение до грозы, на грани того, чтобы разлиться вокруг него. Он знал, что скоро она прольется вниз и полностью поглотит его. Он не позволял себе думать об этом месяцами, отказывался даже признавать это. Прошло два года, а Нил все еще не мог заставить себя говорить об этом вслух. Он потратил столько времени и усилий, чтобы загнать это вглубь, спрятать подальше, где никто не мог видеть, как сильно это убивает его. Где только он мог пострадать от разъедающего его чувства вины. Люди думали, что он просто хорошо справляется с горем, потому что это все, что он когда-либо знал, никто не мог видеть кладбище, растущее внутри его костей. Он проводил бесчисленные ночи во сне, кошмары приходили, но они не причиняли ему прежней боли, его реальность была хуже любой ловушки, которую мог придумать его разум. Кроме тех ночей, когда ему снились воспоминания, которые он еще не успел создать. Когда ему снилась светлая кожа под его руками, светлые волосы между пальцами. Золото такое завораживающее, что неудивительно, что смерть хотела его для себя. Но вот он просыпается в двухместной кровати, которой было всего два года. Он сам выбрал ее, как будто просыпаться в одиночестве было его собственным выбором. Иногда ему казалось, что он застрял в роли единственного скорбящего на похоронах в течение двух лет подряд. Нил протащил себя через спальню в ванную, захватив по пути полотенце. Все еще покрытый потом и нежелательными ощущениями, он включил воду в душе, надеясь, что хоть раз она сможет смыть не только остатки тренировки. Он содрал с себя одежду, и его мышцы закричали от боли, давая понять, что он зашел слишком далеко. Он отвернулся от струи воды, издав небольшое шипение, когда жар разлился по его коже. Вода липла к его спине, в позвоночнике образовался овраг. Вода была слишком горячей, но цемент в венах отягощал конечности, и руки просто болтались по бокам. Он гнал жгучую боль по телу, надеясь найти облегчение, но ничего не находил. Он должен был выйти, одеться, сделать что-нибудь в оставшийся день, но это было самое сильное чувство за последние недели, и вполне уместно, что это была боль. Это было единственное, что могло найти его, где бы он ни находился. Если бы он вообще мог назвать это душем, то приложил бы все усилия, чтобы помыться. Он не мог вспомнить, использовал ли шампунь. Это было лучшее, что он мог сделать, так что придется обойтись. Это было почти жалко, но больше некому было его в этом упрекнуть. Он прислонился к стене душа, не доверяя своим ногам, чтобы удержаться на ногах, когда выходил из душа. Обернул полотенце вокруг себя, не потрудившись даже вытереться. Волосы разметались по лбу, капли воды стекали по носу, целовали шрамы на щеках. Ему нужно было подстричься, он не хотел делать это сам, но единственным человеком, который мог сделать это сейчас, была Элисон, он мог позвонить ей завтра, но и это он тоже не очень хотел делать. Плитка холодила его ноги, каждый шаг от душа к раковине леденил его вены. Сквозь пар и конденсат, застилающий зеркало, Нил мог почти представить, что он — кто-то другой. Спутанные осенние волосы и безжизненная кожа, он ухватился одной рукой за раковину, а другой провел по зеркалу, чтобы встретиться с собственными глазами. Нил всегда был слишком похож на своего отца, чтобы нравиться ему самому или кому-либо еще. Но тусклый блеск его глаз в сочетании с мешками, скопившимися под ними, не был похож на отца, во всяком случае, не на того, которого он помнил. В нем больше не было той резкой и смертоносной грани, которую всегда носил в себе Натан. Но, возможно, сейчас он был больше похож на того, кто лежал на полу в подвале, из него выкачали всю жизнь, и он был лишь оболочкой того, кем был раньше. Возможно, если бы Нил не похоронил лучшую часть себя под землей, он был бы более живым. Он оттолкнулся от раковины, не желая больше ни секунды смотреть на какую-либо версию своего отца. Спальня, окружавшая его, больше походила на гостиничный номер; все, что в ней было, это незаправленная кровать, комод и переполненная корзина для одежды — по крайней мере, он думал, что корзина все еще находится где-то под горой грязной одежды. Вообще-то, Нил останавливался в гостиничных номерах и получше этого. По крайней мере, в некоторых из них на стенах висели картины. Год и 11 месяцев назад Нил убрал из комнаты все, что было в ней личного. На стенах все еще оставались дырки от гвоздей, о которых Нил не знал, как и не заботился о том, чтобы избавиться от них. Он направился к комоду, открывая один ящик за другим, доставая пару боксеров и старые, грязные треники. Он натянул и то, и другое, отбросив полотенце куда-то в сторону. Вслепую потянулся к последнему ящику в поисках рубашки и вытащил первое, за что ухватились его пальцы. Его сердце остановилось, когда он увидел, что ему удалось схватить. Он не стирал несколько недель, он должен был знать, что случайная находка — лишь вопрос времени. В последний раз он видел его, когда прятал его подальше. В глубину ящика, где он хранил вещи, которые не мог видеть. Там он хранил свою собственную душу, у него осталась только половина, и не та, которую он хотел. Там он хранил частички себя, с которыми не хотел иметь дело. Он вцепился в кофту, это была единственная часть его самого, которую Нил позволял себе не носить. Все остальное было упаковано или разошлось по его друзьям и семье. Ники и Аарон забрали различные вещи, клюшка досталась Кевину, все ножи, кроме одного вернулись к Рене, вместе с трехрукавным свитером, который он связал вместе с ней, Нил позволил Мэтту забрать Мазерати, Эллисон получила несколько его колец и украшений, Дэн достались все предметы с их уроков гончарного мастерства, Эбби получила книгу рецептов, о которой никто даже не подозревал, Би получила его любимую кружку, а Ваймаку достался его номер. Он вышел на пенсию вместе со своей джерси. Нилу досталось все остальное, но все это ничего не значило без него. Это были просто предметы, наполненные воспоминаниями и болью. Он бы обменял все до единого на еще одно «ненавижу тебя». Его руки провели по потрескавшимся буквам на спине, которые, как он знал, произносили имя, которое он больше не позволял себе произносить. Он не чувствовал себя целым уже более двух лет, но не думал, что когда-нибудь привыкнет к такой пустоте. Эта дурацкая кофта с дурацким названием навевала воспоминания, которые Нил хотел бы вычеркнуть из памяти. Если бы он мог очистить воспоминания, он бы выкрасил свои внутренности в белый цвет отбеливателем. Пальцы дрожали по ткани, к которой он так привык, что она стала почти второй кожей. Он натянул кофту через голову, вдыхая каждый кусочек его тела, когда оно задевало его нос. Стараясь не захлебнуться в собственных чувствах, Нил сжал ее концы между пальцами и вышел из спальни на кухню. Он открыл холодильник и не обнаружил в нем ничего стоящего. Со шкафами была та же история: ни в одном из них не было почти ничего. Полупустая бутылка виски в одном, несколько коробок батончиков, некоторые, вероятно, уже пустые, в другом, случайные банки с продуктами, которые Нил никогда не планировал ни готовить, ни есть. Его разум был настолько затуманен, что он не был уверен, что сможет что-нибудь приготовить, даже если захочет. Он сдался еще до того, как понял, с чем борется, его движения стали автоматическими, когда он потянулся к уже полупустой бутылке. Он достал два стакана, но наполнил только один. Он слегка покрутил стакан, позволяя золотисто-коричневой жидкости закрутиться вокруг него. Он должен был добавить льда, он бы добавил. Но Нил не двигался, он просто поднес стакан к губам. До боли знакомое ощущение виски на языке не помогло ослабить тесноту в груди, оставляя за собой пепельный след в горле. Казалось, что внутри разгорелся огонь; он надеялся, что огонь сожжет его изнутри. Виски было тем, чему он предавался только в одиночестве, в уединении их, нет, своего дома, находя утешение в собственной боли и тоске, которую, как ему казалось, он больше не имел права чувствовать. Каждый раз он толкал себя все дальше и дальше, пока грань между слишком сильными чувствами и полным их отсутствием не стала стираться, и он не мог определить, какие чувства принадлежат ему, а какие — огню внутри него. Он хотел свалить вину, бурлившую внутри него, на огонь, но он знал, что это чувство гноилось в нем задолго до того, как он налил себе выпить. Он налил еще. В какой-то момент Нил перебрался в гостиную и устроился на диване. Когда его разум начал кричать о том, о чем он боялся даже прошептать, он начал отчаянно искать пульт, не желая больше сидеть в тишине. Он надеялся, что если прибавит громкость, то сможет заглушить собственные мысли. Когда он включил телевизор, он просто оставил его на том канале, на котором он был включен в последний раз, шел какой-то случайный документальный фильм. Что-то о животных или природе. Нил не обращал внимания, да и не мог, так как тепло виски и кофта смешались вместе и оставили его таким бездыханным, каким он не был уже много лет. Не желая терять это ощущение, Нил потянулся за бутылкой, которую предусмотрительно прихватил с собой в гостиную. Он сделал слишком большой глоток и прогнал ощущение пламени в горле. Он снова устроился на диване, глядя на экран телевизора, но не сосредотачиваясь. Его мысли блуждали там, где он не был уже целую вечность. Он чувствовал ее, чувствовал его. Он позволил этому чувству овладеть им, все тепло его тела собралось в груди. Если бы он закрыл глаза, то смог бы представить, что на диване с ним находится еще один человек. Присутствие, которое требовало внимания в любой форме. Нил протянул руку, надеясь зацепиться за что-то, чего, как он знал, там не было. Нил проклял Бога, в которого не верил, когда костяшки его пальцев лишь коснулись подушки дивана. Он знал, что лучше не позволять верить в то, что надежда принесет ему пользу. Надежда не предназначалась для таких людей, как он. Он откинул голову назад, зажмурив глаза по совершенно другой причине, и считал до тех пор, пока единственное, что он мог чувствовать, это огонь внутри него, грозящий выпасть из его глаз. Через некоторое время Нил проснулся от шума дождя, бьющегося о раздвижную стеклянную дверь, ведущую на задний двор. Он не был уверен, заснул ли он или просто отключился. Нил забрел в свою спальню и с протяжным стоном рухнул на кровать. Он зарылся под слишком большое одеяло, обвиняя в том, что его тело дрожит от холода. Одно из немногих преимуществ одинокой жизни заключалась в том, что он мог врать себе сколько угодно, и никто его в этом не упрекнет. Он натянул кофту на нос, вдыхая призрачный аромат, который давно улетучился. Он пытался повторить его, как только понял, что не сможет вдыхать его долго, но не важно, сколько мыла он использовал, сколько сигарет выкурил, всегда получалось что-то не то. Не хватало чего-то маленького или большого. Чего-то большего. Он закрыл глаза, но сон был так далек, что Нил даже не попытался рассмотреть эту возможность. Он сосредоточился на стуке дождя за окном, чтобы не обращать внимания на непрекращающийся стук сердца, который иногда хотелось остановить. Дождь стал еще темнее. В небе образовалась гроза, настолько всеобъемлющая, что она могла бы соперничать с той, что жила в воображении Нила. Гром раскалывал землю, как удар клюшки о ворота корта, и Нил не мог отделаться от ощущения, что его ругают. На его губах зародился прерывистый смех, такой тихий, что никто из живущих не смог бы его услышать, да и не важно, он все равно не должен быть услышан никем из живущих. Буря обволакивала его, как увесистое одеяло, давя со всех сторон. Она должна была сжимать его, должна была заставить его бежать, но в жизни Нила никогда не происходило так, как должно было. Он расслабился и позволил грому убаюкать его. Нил не знал, что было причиной — шторм, виски или кофта, но впервые за несколько недель он проспал всю ночь беспрерывно. Ни кошмаров, ни воспоминаний. Он ненавидел необходимость просыпаться, возвращаться в мир живых, вынужденный притворяться, что чувствует себя одним из них. Он бы так и пролежал весь день, если бы звон дверного колокольчика не разнесся эхом по дому, звеня в ушах. Он слишком долго ждал, чтобы подняться с постели, поэтому, когда он добрался до двери, его встретило лишь пустое крыльцо. Его глаза опустились вниз: на коврике перед домом стояла ваза с цветами, которые он не смог назвать, а из середины торчал белый конверт. Нил окинул взглядом окрестности, но ни проезжающих машин, ни кого-либо, кто задержался, чтобы проверить получена ли посылка. Он взял вазу в руки, шагнул вглубь дома и ногой захлопнул за собой дверь. Он прошел на кухню, и только тусклый свет гостиной освещал весь нижний этаж. Он чуть не споткнулся о свои кроссовки. Уже несколько дней Нил собирался переставить их, но все время забывал, а потом снова спотыкался, когда проходил через комнату. Он не мог вспомнить, когда в последний раз пользовался ими, наверное, на прошлой неделе. Или это было в прошлом месяце? Дойдя до кухонного острова, он отодвинул с дороги кипы старой почты, чтобы освободить место для вазы, и, поставив ее на стол, вынул из середины открытку. Он читал и снова читал сквозь мутные глаза. Оно не было подписано, поэтому Нил даже не знал, кого проклинать. Он знал, что они хотели как лучше, знал, что это просто один из Лисов выражал свое беспокойство за него. Нил ненавидел, как сильно иногда они беспокоились за него, потому что никогда не оказывали такой любезности тем, кто нуждался в ней больше. Однажды ночью, слишком глубоко погрузившись в свои собственные чувства, Аарон признался, что Лисы больше заботились о состоянии Нила, чем о потере реального человека. Нил ненавидел, что не может защитить их, ненавидел, что сам думал о том же, но вытеснил это из головы, чтобы потом вернуться к нему через чужие уста. Другие Лисы просто пытались собрать его разломанные части и сложить их обратно, надеясь, что если они буду держаться достаточно крепко, то он снова станет целым, как будто он был просто сломанной игрушкой. Но Нил не был сломанной игрушкой, он был пиньятой. Его били всю жизнь, и это был последний удар, который разорвал его на куски. Никакие отвлечения и утешения не могли это исправить. Руки Нила дрожали, он провел пальцем по краю карточки, позволяя ей срезать тонкий слой кожи, надеясь, что это позволит ему снова что-то почувствовать, как это уже было с ним. Он слегка пошевелил пальцем, и на лицевой стороне карточки появился едва заметный красный след. Он зажал лепесток между пальцами, вырвал его, чтобы он упал на столешницу. Он крепче сжал вазу и почувствовал, как его боль превращается в нечто более смертельное. Что-то не совсем Натаниэль, но уже и не Нил. Абрам проделал обратный путь к поверхности гнева, и предательство грозило выплеснуться вокруг него. Нил никогда не мог убежать от теней своего прошлого, они преследовали его повсюду. Он пытался считать, чтобы заглушить чувство, но дошел только до трех, прежде чем рваный вздох вырвался из него и заставил его потерять концентрацию. Нил наклонил руки, наблюдая, как вода целует губы вазы. Он ненавидел эти цветы и все, что они символизировали. Белизна каждого лепестка, никогда не тронутого трагедией, и все же каким-то образом они оказались на пороге дома Нила. Там, где трагедии создавали себе дом. И он бросил ее. Осколки разлетались по комнате, и Нил не мог найти в себе силы, чтобы заботиться об этом беспорядке, не тогда, когда мир вокруг него наконец совпал с тем, что он чувствовал внутри. Все разбито и разбросано, острые края ограничены небольшим пространством, где они не могли причинить вреда никому, кроме тех, кто нанес ущерб в первую очередь. Его дыхание застряло в горле, как будто разбитое стекло скребло по его горлу. Он споткнулся, пока не почувствовал стену у себя за спиной, из него вырвались влажные крики, когда тяжесть горя на шатких ногах заставила его опуститься на пол. Нил подтянул колени к груди, упершись лбом в небольшую впадину между коленями. Он считал, сколько мог, на всех известных ему языках, и все равно его разум отказывался уходить в пустоту, отказывался дать ему хоть минуту одиночества. Он достиг дна в день смерти Эндрю и не думал, что когда-нибудь поднимется выше, пока его сердце еще бьется. Проклятье. Ему было неприятно признавать, что Кевин прав, но Нил не знал, как справиться с этими чувствами. Он не знал, как быть Нилом Джостеном без Эндрю. Он знал, что ему нужно сделать сейчас, но не знал, сможет ли заставить себя это сделать. Он бы умолял о знаке, если бы думал, что получит его. 1..2..3..4..5..6..7..8..9..10 Он уперся руками в пол и поднялся, пока не успел передумать. Он похлопал по столешнице, отодвигая с дороги бумаги и почту, пока не нашел то, что искал. Руки Нила замерли, когда он наконец нашел телефон. Он редко им пользовался, ему никогда не хотелось никому звонить. До сих пор. Его пальцы зависли над клавишами. Он так и не удосужился сохранить контакт в телефоне, но запомнил этот номер много лет назад. Просто на всякий случай. Ему потребовалось три попытки, прежде чем он ввел его правильно. Он воспринял это как знак того, что он не просил. Его дыхание не отставало от звона в ухе, пока он ждал. Вдох Гудок Выдох Гудок Вдох Гудок Выдох Гудок Вдох Гудок Выдох Тишина — Привет, Нил. Он пытался заставить слова покинуть его рот, но небольшие торопливые звуки были единственным, что ему удавалось. — Я думаю… — Его голос оборвался на полуслове, он не знал, как закончить. Он бы позволил ей дописать все, что она хотела, но она просто ждала его, как он и предполагал. Терпение Би не знало предела. Но эта тишина не была комфортной, не успокаивала. Она эхом отдавалась в его теле, как скрип фундамента заброшенного дома. Звук, который раньше заставлял Нила бежать, сигнал о возможной опасности. Теперь же он напоминал Нилу о том, как ему одиноко. — Я думаю, мне нужна помощь… — Его слова звучали рвано и отрывисто, но он не давал себе паузы — он знал, что если не произнесет слова сейчас, то никогда этого не сделает. — Ты поможешь мне? — Столько, сколько ты мне позволишь.