Узкий

Кругом темно и тихо. За спиной твердая стенка — теплая в целом, но все же чуть прохладная, бодрящая кожу. По бокам, кажется, ничего и нет, но это только кажется. На самом деле кругом много чего, просто все это далеко — не почувствовать и не дотянуться. Другим повезло меньше — или больше? — они все один к одному прижаты, чуть не лежат друг на друге, вместе. Другие — но не он. Темнота вокруг не пугает и не смущает — наоборот. Темнота — это спокойствие и безопасность, темнота — это еще один день без происшествий. Другие любят свет — для них он значит радость, приключения, впечатления. Но не для него. На свалке видал он такие радости. Просто он — не обычный. Он — Узкий. И завели его специально — с одной единственной и весьма неприятной целью. К сожалению, темнота не может быть вечной. Узкий тихо вздрагивает каждый раз, стоит дверце шкафа открыться, и так же тихо вытягивается обратно, понимая — еще не сегодня. Правда не ясно — к счастью ли или нет. Чем дольше она длится, тем сильнее потом будут последствия — он это знает. Знает, но старается не держать в голове. Пусть потом грянет гром, лишь бы до него было спокойно. Узкий говорит себе это постоянно, обещает, что не расклеится и не потрескается, когда дверь в очередной раз откроется за ним, но убедить себя выходит слабо. В этот раз судьба к нему совсем не милосердна — о своей участи он узнает заранее. Чаще всего его снимают с крючка и сразу пускают в ход, а тут нет, и это объяснимо — покой был очень, очень долгим. Свернутый пополам, Узкий лежит на спинке дивана и прекрасно понимает, что случится потом. Сначала — по сосредоточенному виду большого и тому, как крепко он сжимает бока, пока достает Узкого из шкафа. Потом — по ругани большого и маленького и заранее проступившим у маленького слезам. Узкий не понимает, в чем суть, но знает — без него не обойдутся. И надеется, что одежду с маленького снимут не сразу — не только потому, что удары по ткани мягче, но и из эгоистичного злорадства — штаны маленького, знакомые с последствиями, больше не осуждают его за любовь темноты… Не везет. Все меняется так стремительно, что Узкий и заметить толком не успевает, как поднимается с дивана, уступая место маленькому. Штаны и трусы маленького безвольно лежат на полу, большой небрежно отпинывает их в сторону и поднимает Узкого повыше. Привыкнуть к такому нельзя — Узкий, наполненный ужасом, начинает кричать заранее. Как умеет — истошным свистом. Большой и маленький его, кажется, слышат, но внимания не обращают —маленький все равно после удара кричит громче. Узкий очень жалеет, что не умеет становиться мягким и безобидным. Полотенце как-то хвалилось, что не дало маленькому бить собою друга, просто перестав скручиваться под его руками — и Узкий тогда обреченно пошатывался на своем крючке, понимая, что его подобным талантом обделили. Все что он может — порваться, но это будет значить конец. Порванные ремни не хранят, от них избавляются и берут на их место новых — блестящих, полных жизни. Это футболки и штаны люди зашивают, в куртки встраивают новые замки, чуть меняя их характер, но не облик, а с ремнями… Происшествие тем временем набирает обороты, и Узкий летает то вверх, то вниз, не переставая заполнять комнату своими воплями боли, сочувствуя маленькому и одновременно искренне его ненавидя. Кажется, происшествие же у большого и маленького, это они о чем-то спорят, это из-за маленького большой недоволен — так при чем тут Узкий? Пускай бы большой бил маленького собой, раз так надо, пускай себе делал бы больно! Но большой предпочитает использовать его, не спрашивая разрешения и мнения. А мнение у Узкого есть. Даже не одно. Например, Узкий очень не любит видеть маленького голым, а уж тем более не любит смотреть на него после происшествий, когда кожа становится неестественно красной, дрожащей, горячей. А еще Узкий считает, что в брюках большого смотрелся бы куда лучше Модного — ну и что, что тот из какой-то особой дорогой кожи, зато не блестит толком. Никогда не блестел, в отличие от Узкого. А еще Узкий считает такие происшествия ужасными и не понимает, зачем большой это делает с маленьким. И чувствует, что он такой не один, что другие не понимают тоже — но поддержки не находит. О происшествиях почему-то вообще мало говорят. На эти размышления Узкий обычно тратит время темноты, а сейчас, пока кругом него свет, крики и человеческая злоба, он старается не думать. Просто летает тут и там, направляемый рукой большого, и надеется, что не порвется от чужих усилий. Заканчивается происшествие нескоро — перед и зад у Узкого нагреваются так, как не нагреваются в самый жаркий день в закрытом шкафу, бока болят так, будто ими били по стене, а не по мягкому маленькому. Происшествие заканчивается, но Узкого отпускают не сразу. Сначала пропадает из комнаты так и не успокоившийся маленький, потом большой садится на диван и, зачем-то сжимая Узкого еще крепче, долго и устало на него смотрит. Будто спрашивает, зачем Узкий это сделал. Будто думает, что это Узкий во всем виноват. А Узкий незримо дрожит, уже не крича, но все еще страдая от пережитого и боясь, что его кожа перекрасилась тоже, как у маленького. Надеется, что больше происшествий не будет, но и понимает — будут, за тьмой придет новый свет. Главное убедить себя не порваться раньше, чем маленький тоже станет большим. Такое точно бывает — Узкий видел это по другому маленькому. Может быть, тогда ему подарят покой и вечную темноту. Ну а пока что он нужен — и он работает, хоть и не хочет.