Слабое место

      Антон слишком красивый в последнее время. Слишком счастливый и довольный, чересчур светящийся и улыбающийся. Такой, которого не хватало сначала, который порой улыбался через силу, постоянно уставший. А сейчас даже вымотанный он дарит радость, тепло и уют. Арсений готов смотреть на такого Антона вечно.       Попов видит, что творится у Шастуна на канале и выпадает в осадок с контрастов. Когда этот кудрявый превращается то ли в мачо из фильмов, то ли в зализанного депутата на заседании в Госдуме. Политик какой-то, грёбаный альфа-самец, который перестаёт им быть по ночам, когда стонет под Арсением громче, чем сыпется с его шуток. И в жизни он такой же контрастный, и Арсения это с ума всегда сводит.       Попов налюбоваться не может, когда Антон, такой растрёпанный и домашний, сидит в кресле, листая новости в соцсетях или просматривая бесполезные, но смешные видео в ТикТоке. Улыбается так, хихикает тихонечко. Только эти хиханьки и хаханьки заканчиваются, когда он откладывает телефон на подлокотник и запрокидывает голову, прижимаясь спиной к спинке кресла. Сидит так не меньше минуты, словно проверяет реакцию Попова: обратит внимание или продолжит смотреть интереснейший сериал по «Домашнему», который обычно просто на фоне проигрывается.       Минута проходит, за ней вторая. Антон шумно выдыхает, чтобы обратить на себя внимание. И у него ведь получается. Он чувствует тяжёлый взгляд даже не полностью на себе, а ощущает его только на шее. Внутри каждая клеточка ликует, что Шастун добился своего, а на лице ни единой эмоции — глаза прикрыты, уголки губ опущены.       Арсений что-то бурчит себе под нос, откладывает пульт от телевизора, не отрывая глаз от этой манящей, цвета топлёного молока, кожи. Подходит медленно, водя взглядом по этому совершенству — иначе и не скажешь. Для Попова всё в Антоне совершенно, а шея — самое слабое место.       Когда Арсений становится рядом, Антон как бы случайно руки перекладывает на подлокотники, двигается чуть вперёд, чтобы затылком коснуться спинки. Конечно, так ведь удобнее будет.       Особенно удобно Арсению, который перекидывает ногу через Антона, усаживается на бёдра и сначала ёрзает — не чтобы найти удобное положение, — а после подаётся вперёд и губами касается шеи. Антон окончательно расслабляется, но замирает, и мурашки проходятся от затылка до пальцев ног и обратно, разбегаясь по рукам, красноватыми пятнышками отпечатываясь на щеках.       Если бы Антон знал, что на одном поцелуе всё не закончится, он бы сам к Арсению подошёл, поцеловал бы сам и в постель бы потащил тоже сам. Потому что слабое место. Потому что они оба знают, что не остановятся, что возбудятся, только Шастун не будет себя трогать, а Арсений продолжит издеваться, пока Антон не кончит в штаны, прямо как школьник.       Попов кладёт руки на плечи Шастуна, забираясь пальцами под ворот футболки, мягко касается выпирающих ключиц, а шею широко лижет, ведёт языком к мочке уха, которую прихватывает зубами, оттягивает и чувствует, что у Антона температура подскочила градусов так до тридцати восьми точно. Шастун тихо мычит, когда губы снова спускаются на шею, а от укуса несдержанно стонет, приподнимая бёдра, как бы говоря, что надо остановиться. Но как это сделаешь, если даже притормозить сил больше нет?       Арсений поцелуями спускается ниже, кончиком языка лижет ярёмную ямку, касается губами ключицы и прикусывает нежную кожу, слыша учащённое дыхание. Покусывает, распаляет, сам ёрзает на бёдрах и понимает, что на тормоз уже не нажмёт. Поздно.       Оставляет засос. Чёрт, не мог он этого не сделать. Они условились, но когда Шастун стонет на ухо, пытается что-то членораздельное сказать и всё сжимает пальцами подлокотники, разве можно устоять?       Такой Антон красивый. Когда в наслаждении сам поворачивает голову, как бы показывая, где лучше оставить поцелуй, где лишь коротко чмокнуть, а где и зализать. Такой манящий и беспомощный. Не тот альфа-самец, что утром записывал кружочки в свой телеграм. Отзывающийся на каждое прикосновение, уже даже не стонами, а поскуливанием, тихими матами, крупными мурашками по телу.       Арсению так нравится доставлять удовольствие, слишком уж хорошо. Понимает, что это всё его, что это можно не только глазами раздевать, но и руками трогать. Фетиш на укусы и желание оставить свои метки, доказать, что Антон только его, что он может таким быть только с Арсением, только когда наедине.       Пока Шастун находится явно на другой планете, Арсений оставляет ещё один засос, зубами цепляет нежную кожу и отстраняется. Рукой проводит по шее, трогает затылок и возвращает голову в нормальное положение. А после, взглянув на пылающее лицо, припадает к губам.       Целует жадно, с напором, словно сейчас Шастуна кто-то украдёт. Нижнюю губу кусает, не рассчитывает силы — чувствует металлический привкус и отстраняется, видя, что набедокурил. Потом придумают отмазку про драку, не впервой.       Попов возвращается к шее и уже не отказывает ни в чём. Кусает сильно и даже больно, терзает зубами, оставляет слишком явные пятна — не скажешь, что комар покусал, только если большой такой, двуногий, имя даже есть, что на «А» начинается и на «рсений» заканчивается.       Шастун возвращается на Землю лишь когда чувствует, что всё же готов закончить это, что ему надо встать и отойти, чтобы потом одежду не стирать. Только не знает: готов ли он прервать это безумие, или хочет продолжить и всё же позорно запачкать бельё.       — Арс, — шепчет он еле-еле, — мне надо отойти.       — Ты можешь сделать всё здесь, — говорит Арсений, особенно сильно кусая ключицу.