Vincula Insania

…I don't know how to feel alive, and

I don't know if I'll ever be home again

I don't know if you'll ever see me fall…

Lord of the Lost — The 13th

Оно, — Лоран помнит совершенно ясно, — началось еще при жизни Гудвина. И это пугает Лорана сильнее всего. Лоран смотрит в темноту. Темнота за плотными шторами дормитория, темнота вокруг кровати, темнота под маской. Его отделяет от мира три слоя темноты, и каждый забирает не только зрение, но — что-то еще. Он ничего не видит, не слышит и, кажется, даже не чувствует. Когда это началось, он сидел на полу, будто склонился в земном поклоне. Где он и что с ним сейчас — Лоран не знает. Все, что он чувствует — чьи-то руки. Наверное, это руки. Теплые, широкие, жесткие, они тяжело лежат на плечах, вжимая в пол, не позволяя подняться с колен. О Фортуна, он ни перед кем бы не преклонил колени, никогда. Но это решает за него. Когда-то, — когда Гудвин был еще жив, — Лоран не знал, что это за руки. Он не просто не знал, чьи они, но даже руками назвать не мог. Что-то тяжелое, странное, лишающее воли и прижимающее к земле, словно жар при долгой болезни. Оно обнимало за плечи, душило в объятиях, — пока воздух не закончится в легких, — и отпускало, как только перед глазами появлялись не-космические звезды. Когда Гудвин повесился — отпускать перестало. Тогда и появились руки. Чьими они были, Лоран все еще не знал. Он никогда не снимал маски и не поворачивался к этому лицом, как бы любопытство ученого его ни уговаривало. Воля этого была сильнее. Когда-то Лоран пытался сражаться с ней — царапать руки, зажмуриваться сильнее, отгонять незваные образы. Пытался не пить гематений. Чем больше пытался — тем больше пил. И тем тяжелее были руки на его плечах. Когда Гудвин отдал себя Космосу, руки впервые сомкнулись у Лорана на горле. Сильно, цепко, до звона в ушах и гула в голове. Лоран тогда упал на пол, свалив с книжной полки пару тетрадей и разбив пустой пузырек из-под снотворного. Прибежавшие на шум первокурсники ничего не сказали. Мастер Карстен, явно заметивший алые следы на шее — тоже. Не в его привычках было задавать вопросы, если он считал их нетактичными, и Лоран это знал. К кому обратиться за советом — не знал. Преподавателям — не скажешь. Они и не поймут. Студенты? Бальмаш мог бы выдвинуть безумную теорию, а его не менее безумный приятель Хора — даже предложить решение… Фортуна с ними. Кто угодно был лучше Бальмаша и Хоры. Лоран остался с руками наедине. …Когда Дортрауд отказал ему — появились цепи. Он мог бы стать лонтаном. Чем Лоран не подходил ему? «Чем?» Руки не дали на это ответа. Погладили по спине, скользнули по позвонкам — от лопаток до черепа, — сжали шею, заставляя опустить лицо к полу. Тут же — запрокинули голову, открывая горло. Лоран слушался. У Лорана не было сил сопротивляться. Когда тепло рук исчезло, он даже не вздрогнул, — откуда-то знал, что шевелиться нельзя. Только сглотнул, услышав звон цепи. Цепей здесь не было — это Лоран знал наверняка. Здесь вообще никого не было, кроме него самого, занавесок и запертой двери. Запаха Гудвина и его поделок. Отказа Дортрауда. Оказалось, у отказов тоже есть запах, и на вкус они — как кровь друзей и старый гематений. Цепь легла Лорану на ключицы — и он сложил руки крестом на груди, словно мертвец. Когда звенья лязгнули, затянувшись на горле, — откинулся назад, упал на пол, раскинув руки, выгнулся дугой. Цепь сжималась все сильнее. Руки грели ребра. Чьи они были? О, Лоран знал это совершенно наверняка. Он всего лишь потерял друга. Всего лишь просил наставничества. Всего лишь хотел, чтобы и Дортрауд забыл свою мертвую возлюбленную Мер, — то лишнее, что уводило его прочь от науки и исследований Космоса. Лоран смог бы помочь. Он все смог бы. Дортрауд — отказал. Горьким был его отказ, но стоило ли расстраиваться и проклинать Фортуну, если она даровала ему такую милость? Тепло рук, холод цепи. Прощение — пусть Гудвин и совершил все своими руками, а Лоран был совсем, ни чуточки, ни капли не виноват. Космос раскалывался на части, звезды мерцали и плясали перед глазами, пели странным, шершавым звуком — будто Космос сыпался песком. Лоран не сидел, лежал на коленях, своими руками, своей волей принесенный в жертву, — искупительную, заместительную, — за ту, кому он смерти желал, за того, кому не желал. Сразу — за обоих. И палачом его был Дортрауд. Это он знал совершенно наверняка. «Пожалуйста» «Пожалуйста» «Пожалуйста» Когда цепь стекла с его горла и Лоран закричал, он не слышал своего крика. Он не знал, что кричит. Что зовет Дортрауда — тоже не знал. И совсем не хотел, чтобы тому пришлось отмывать кровь с пола и нести к мастеру Карстену — зашивать и перевязывать руки. «Вы искали гематений?» Наверное, он и Мер задавал этот вопрос? Скольких мастер Карстен спрашивал, не собираясь ничего не менять, не пытаясь остановить? Лоран не знал. Пока Дортрауд вел его под руку, — молча, даже не скосив взгляда и не повернув головы, — Лоран не думал вообще не о чем. Руки у Дортрауда были теплые, тяжелые, жесткие, лишающие воли. Лоран знал: когда тот уйдет, они снова сомкнутся у него на шее, снова затянут цепь. На горле, на запястьях, вывернут локти, опустят на колени и лицо прижмут к дощатому полу. Неправильно. Некрасиво. Или красиво? Не важно. Так нужно. Такой жертвы требует Космос. Лоран смотрит в темноту. Темнота за плотными шторами дормитория, темнота вокруг кровати, темнота под маской. Руки ложатся на плечи. Цепь затягивается на горле. Дортрауд — ничего не говорит.