never kill a girl on the first date/никогда не убивай девушку на первом свидании

Я никогда не хотел разбиться — но любовь, гимн и колокола её.

Натали Диас, из книги «Колокола Праги».

      Джульетта провела несколько недель, наблюдая за Каллиопой Бернс.       Если быть честной, то Каллиопа живет в центре её внимания с самого первого дня встречи. Она всегда рядом, что Джульетта не может не заметить; она словно маяк для корабля Джульетты, вечно притягивающий её к себе. Глаза Джульетты бессознательно следуют за ней, отслеживая легкую грацию её движений, когда она проносится по коридорам Академии Ланкастер, словно ничто не может её коснуться. Как будто ничто не может даже попытаться.       Джульетта хотела бы попробовать, она знает — попробовать еще раз — но это уже не важно.       Джульетта уже знает, что существуют разные версии Каллиопы. Она видела Каллиопу, стоящую у входа в класс и изображающую уверенность в себе; Каллиопу, смотрящую на неё из-за шкафчика, холодную и нечитаемую; Каллиопу в Эдемском саду, в яблочно-сладком начале Вселенной. Она видела Каллиопу, окрашенную в сияние дюжины разных огней, и все они были потрясающими.       Но она никогда не видела Каллиопу такой прекрасной, как в этот момент.       — Что ж, — тихо говорит Каллиопа. — Это знакомо.       Джульетта может только смотреть, не отрываясь, на силуэт Каллиопы и дверь в ванную, которую, клянусь, она заперла.       Каллиопа прислонилась к раковине, непринужденно и плавно, её присутствие заполняет ванную комнату, как будто это еще одно место, которое ждало, когда она заявит о себе. Джульетта воспринимает все это: обрезанную рубашку Каллиопы, её рваные джинсы, изгиб её ресниц, изгиб её улыбки. Взгляд Джульетты останавливается на её губах, их полном очертании, и она не может отвести взгляд.       В слабом свете ванной Каллиопа похожа на ангела, изгнанного с небес за соблазнение Бога. Она похожа на что-то из мифа, на оживший кусочек фольклора. Джульетта никогда не найдет достаточно слов, чтобы описать её.       — Я думала, что заперла её, — говорит Джульетта, произнося слова голосом гораздо более высоким, чем обычно.       Замечательно. Это было очень мягко.       Уголок рта Каллиопы изгибается вверх. — Очевидно, нет.       — Правильно. Я…эм. Ну да.       Каллиопа оглядывается вокруг, осматривая окружающую обстановку. — Где мы находимся?       — Честно не знаю. — Джульетта пожимает плечами. — Разве это имеет значение?       — Для меня это имеет значение, — бормочет Каллиопа. — Это снова — все как раньше, в саду. Я не знаю, что здесь происходит, но это небезопасно.       Безопасность, думает Джульетта, — мера относительная. Каллиопа не безопасна, не простая; она охотница, и если Джульетта не может её убить, то лучше всего бежать и никогда не останавливаться — Джульетта это знает. Так поступил бы умный человек. Так поступила бы её мать.       Но сейчас она не бежит. Вместо этого она делает шаг к Каллиопе.       — Это не обязательно должно быть так.       Каллиопа внимательно смотрит на неё, как будто Джульетта — это что-то нестабильное, что-то опасное — как будто она может напасть в любую минуту. Как будто она может когда-нибудь по-настоящему напасть на Каллиопу.       — Ты чудовище, — говорит Каллиопа, слова отягощены рутиной, строчками из сценария, который она заучила с рождения. Джульетта слышит паузу в её голосе, крошечный намек на сомнение, и это единственное, что помогает ей устоять на ногах.       — Я не такая, — говорит Джульетта, и это правда. — Я просто пытаюсь жить своей жизнью. Я пробовала человеческую кровь только один раз в жизни, кроме Кука, и это было… — Она прерывается, краснея от воспоминаний: руки Каллиопы на её талии, разрез кожи под её клыками, медно-сладкий вкус крови, расцветающий на языке.       Глаза Каллиопы закрываются капюшоном, взгляд падает на рот Джульетты, и Джульетта понимает, что она тоже это помнит.       — Просто пытаешься жить своей жизнью, хах, — пробормотала Каллиопа, делая еще один шаг вперед. Она достаточно близко, чтобы Джульетта могла почувствовать жар её тела, кровь в её венах, биение её сердца. Это опьяняет.       — Да, — говорит Джульетта, задыхаясь. Пространство между ними — это линия, проведенная на песке; она представляет, как перерисовывает её, стирая совсем. — Я хочу жить, как я хочу. Делать то, что я хочу. — Она обводит знакомые очертания губ Каллиопы, воспоминания, словно кинопленка, проносятся по поверхности её желания. — Целовать того, кого хочу.       Каллиопа смотрит в её глаза, карие перетекают в голубые. Контакт электризуется, молния пронзает все уязвимые точки Джульетты: запястья, позвоночник, горло.       — Тогда, — говорит Каллиопа, её голос слегка хриплый, — я думаю, ты должна это сделать.       Джульетта целует её прежде, чем она успевает произнести хоть слово.       Это твердо и отчаянно: лязг зубов, столкновение планет. Это может быть концом света для них, и, вероятно, так и будет, когда их родители узнают, но Джульетту никогда не волновало, что скажет её мать; Каллиопа держит её рядом, крепко и надежно, и Джульетта готова променять солнце, чтобы проживать этот момент до конца своих дней. Каллиопа на мгновение отстраняется, чтобы перевести дыхание, и Джульетта с удовлетворением отмечает, что дыхание у неё тяжелое, неровное.       — Я не думала, что это случится снова, — тихо говорит Джульетта. Она бы покраснела, если бы в ней сейчас было достаточно крови. — Я не знала, захочешь ли ты — я хотела, но ты — эм, я имею в виду…       Каллиопа смеётся, быстро дыша, и поднимает руку, чтобы погладить Джульетту по линии челюсти. Джульетта быстро забывает обо всех мыслях, которые когда-либо возникали у неё в жизни.       — Умеешь ты подобрать слова, знаешь? — спрашивает Каллиопа, поддразнивая, а затем снова прижимается губами к губам Джульетты.       Время идет, секунды тикают, как удары сердца. Вечеринка бушует за пределами ванной, громкая музыка сотрясает фундамент дома, но она не может коснуться их; здесь нет ничего, кроме Каллиопы. Джульетта впитывает каждую деталь, сохраняя их в памяти, как лепестки, вдавленные между страницами книг: жасминовый аромат шампуня Каллиопы, сладкий вкус клюквы на её языке, нежное прикосновение её пальцев к коже талии Джульетты. Джульетта подается вперед, теряя себя; дьявол кроется в деталях, а эта комната — лес, ожидающий пожара.       Рука Каллиопы скользит по горлу Джульетты, пальцы смыкаются вокруг него: сначала мягко, потом достаточно сильно, чтобы оставить следы в виде синяков. Джульетта дрожит, но не сопротивляется. Каллиопа такая теплая, такая живая, и Джульетта хочет большего, хочет её так сильно, что хочется сгореть.       — Я мечтала об этом, — говорит Каллиопа, низко и знойно, прижимаясь губами к уголку рта Джульетты.       У Джульетты перехватывает дыхание. — Убить меня?       — Поцеловать тебя.       Это своего рода признание, белый флаг, установленный между ними. Джульетта наблюдает за тем, как глаза Каллиопы смягчаются от уязвимости, на её лице на несколько секунд появляется вспышка беспокойства, а затем она снова исчезает.       — Я тоже, — говорит Джульетта, её рот обволакивает долгая тоска: украденный взгляд, серебряный браслет, горящий на её ладони. — Просто чтобы ты знала.       Улыбка Каллиопы меняется, становится более четкой. — Я так и думала, — говорит она, а затем прижимает Джульетту спиной к двери и опускает рот на шею Джульетты.       Это так же хорошо, как и раньше — Джульетта задыхается, наполовину от воспоминаний, наполовину от непосредственности всего этого. Рот Каллиопы горячий и влажный на шее Джульетты, её губы сильно прижимаются к точке пульса. Этого достаточно, чтобы Джульетта обезумела от голода; она хватается за бедра Каллиопы, впиваясь в них пальцами, чтобы удержаться.       Она издала что-то неловкое, похожее на хныканье, и крепче обхватила бедра Каллиопы, пытаясь сдержать желание, разгорающееся внутри неё.       Она не укусит. Не будет. Ни сейчас, ни снова. Просто Каллиопа так близко и так человечна, а Джульетта болит во всех местах, где это важно: во рту, между бедер. Её клыки выдвигаются вперед; она заставляет их вернуться, снова хныча при этом.       — Боже, — пробормотала Каллиопа, прижимаясь бедром к ногам Джульетты. Джульетта прижимается к ней, отчаянно нуждаясь в трении — в чем угодно, что могло бы ослабить жгучий голод. — Посмотри на себя.       — Пожалуйста, — говорит Джульетта, — пожалуйста, Каллиопа…       Она даже не уверена, о чем она умоляет, кроме как о большем, но Каллиопа понимает, о чем идет речь; она тянется к пуговице на джинсах Джульетты, расстегивает её одной рукой.       — Можно мне, — спрашивает она, и Джульетта судорожно кивает.       — Да, пожалуйста, что угодно, только прикоснись ко мне.       Каллиопа ухмыляется и просовывает руку в брюки Джульетты, прямо туда, где, как Джульетта знает, она уже мокрая и жаждущая. Она бессознательно подается вперед, ища прикосновения, желая большего.       — Джулс, — говорит Каллиопа, задыхаясь, и этого прозвища достаточно, чтобы из горла Джульетты вырвался стон, когда Каллиопа гладит её по нижнему белью. — Ты такая мокрая.       — Я знаю, — хрипит Джульетта, хватаясь руками за бока Каллиопы, за петли ремня.       — Просто… пожалуйста…       Рука Каллиопы проникает под ткань, и вот уже кожа к коже, и Джульетта забывает, как дышать — это быстро и беспорядочно, и так хорошо, уверенное движение пальцев Каллиопы и тепло её губ на своих. Джульетта целует до тех пор, пока больше не может, пока не начинает задыхаться во рту Каллиопы, потираясь о её руку. Она никогда в жизни не чувствовала ничего столь приятного; внутри неё разгорается пламя, разгорающееся с каждым движением пальцев Каллиопы. Она откидывает голову назад, всё быстрее и быстрее прижимаясь к ладони Каллиопы, и вдруг всё исчезает.       Джульетта открывает глаза и возмущенно уставилась на Каллиопу, вытаскивающую руку из джинсов Джульетты. — Что — почему ты остановилась?       — Потому что, — говорит Каллиопа, низкий тон её голоса звучит как предупреждающая сирена, — я хочу попробовать тебя на вкус.       И о, это нечто совсем другое — тело Джульетты наполняется жаром, как прилив под кровавой луной. Каллиопа наклоняется к ней, засовывает два пальца ей в рот; Джульетта послушно сосет, её клыки болят от соленого привкуса, который распространяется по её языку.       Каллиопа ухмыляется, зубы сверкают белым в тусклом свете. Где-то здесь идет игра, которую Джульетта проигрывает, но она не может заставить себя задуматься об этом.       — А теперь, — говорит Каллиопа, грациозно опускаясь на колени, — просто постарайся не шуметь.       А потом она стягивает с Джульетты штаны и прижимает свой рот к пространству между бедер Джульетты, и Джульетта не смогла бы удержаться от стона, даже если бы попыталась.       Это молитва, возвращение домой; Каллиопа лижет её, сначала вперед-назад, потом круговыми движениями, посасывает её клитор, скребет по нему едва заметным краем зубов. Джульетта провела сотню ночей с рукой между ног, представляя себе это, но никогда в её воображении это не было так хорошо. Каллиопа опускается на неё так, словно она была рождена для этого, словно они делали это уже тысячу раз, словно у них никогда больше не будет такой возможности — и это порочно, это божественно, это само мироздание.       Комната утопает в красном свете, тени льются, как вода; каждый удар сердца Каллиопы эхом отдается в груди самой Джульетты. Она дрожит, удовольствие пронизывает каждый её сантиметр, руки отчаянно хватаются за плечи Каллиопы, клыки начинают выступать, несмотря на все её усилия остановить их. Голод бушует внутри неё, движется в темноте, ищет цель.       Каллиопа делает паузу, поднимает голову, и если бы Джульетта не была уже мертва, вид её мог бы убить её: Каллиопа смотрит на неё с дьявольской ухмылкой, рот влажный и блестящий, залитый красным светом. Она похожа на надвигающуюся бурю. Она похожа на все предостерегающие знаки в мире.       — Ты можешь потрогать мои волосы, — низко произносит Каллиопа, и это развязывает ей руки. Джульетта запускает руки в волосы Каллиопы, прекрасные локоны, по которым она так хотела провести пальцами с того дня, как они познакомились, и сильно тянет, когда рот Каллиопы снова опускается на неё. Каллиопа стонет напротив её центра, посылая отголоски в сердце Джульетты — она думает о линиях разлома, о землетрясениях, и снова тянет, на этот раз сильнее. Каллиопа снова стонет, всасывая клитор Джульетты в рот; что-то начинает разворачиваться внутри Джульетты, удовольствие достигает предела.       — Каллиопа, — стонет она, четыре музыкальных слога превращаются в беспорядочную гармонию, целый оркестр скрипок щелкает струнами. Её спина выгибается, пальцы впиваются в волосы Каллиопы; она двигается быстрее к лицу Каллиопы, её ноги бессознательно раздвигаются шире. — Черт, я собираюсь…       Рот Каллиопы исчезает в одно мгновение, и Джульетта разрывается на части. — Что — нет, черт, почему…       — Твои клыки, — пробормотала Каллиопа, проводя пальцем по верхним зубам Джульетты. — Они меньше, чем я думала.       — Они не маленькие, — протестует Джульетта, возмущаясь. Её клыки болят от прикосновения, ей хочется преследовать её — укусить Каллиопу и никогда не отпускать. Джульетта борется с желанием, пока оно не оказывается у её ног на полу в ванной, поверженное, но не мертвое. Она вся горит, лихорадочная и раскрасневшаяся от желания. — Каллиопа, мне нужно…       Глаза Каллиопы встретились с ее глазами, и в бескрайней коричневой радужке полыхала стальная решимость. — Ты можешь укусить меня, не превращая меня?       — Я… я могу, но… — Джульетта остановилась, растерянная, пойманная между похотью и заботой. — Я не собираюсь тебя кусать.       Каллиопа кладет руку на шею Джульетты и притягивает её ближе, в ложбинку горла.       — Укуси меня, если хочешь, — говорит Каллиопа, в тоне её голоса таится опасность: открытая дверь, неглубокая могила. — Я заставлю тебя кончить в любом случае.       Её левая рука крепко сжимает шею Джульетты, а правая скользит между бедер Джульетты — быть с охотником может быть смертным грехом, но то, что они создали между собой, священно. Джульетта наклоняется, прижимаясь лицом к горлу Каллиопы, клыки болят от нарастающего давления. Она чувствует запах крови Каллиопы, слышит биение её сердца, и рот наполняется влагой.       Она не хочет причинять боль Каллиопе — она никогда бы не причинила её. Но теперь у нее есть разрешение, и она так сильно этого хочет, и она так устала быть голодной.       Джульетта открывает рот и впивается клыками в шею Каллиопы.       Это хорошо, такова её первая мысль, и это настолько преуменьшение, что оно ошеломляет. Это гораздо лучше, когда клыки полностью погружены в плоть, когда кровь свободно течет по её языку, а не касается его края. Это чувство, эйфория, река силы, разливающаяся в море. Джульетта чувствует себя каждым божеством, о котором когда-либо мечтали смертные. Она сосёт сильнее, думает о самом начале; Каллиопа стонет, но это звук удовольствия, а не боли. Крови так много, они такие живые, и это кажется центром вселенной.       Когда она кончает, она словно разрывается на части. Её спина выгибается дугой, когда она падает с края, всё её тело — длинная линия напряжения, переходящая в разрядку, а зубы всё ещё впиваются в шею Каллиопы. Звезды рассыпаются по её зрению, желание льется как дождь. Она никогда не принимала наркотики — человеческие не действуют на вампиров, если только они не получены из крови употребляющего, — но она представляет, что кайф примерно такой же.       Наконец она отходит от него, всё ещё дрожа, клыки возвращаются на место. Руки Каллиопы обхватили её, удерживая на месте.       — Ты в порядке? — говорит Каллиопа, задыхаясь. — Это было хорошо, да? Для тебя?       Джульетта кивает, широко раскрыв глаза. Она чувствует себя обновленной, переделанной, как будто мир вокруг неё стал новее и лучше. В ней появилась острота, яркость. Она задается вопросом, всегда ли так бывает после первого раза. Она не убивала Каллиопу, но ей кажется, что она всё равно это сделала. Так лучше. Некоторые вещи отрицают логику.       Например, вот так: две девушки, созданные для того, чтобы уничтожить друг друга, целуются в ванной, мягко и медленно, ни одна из них не охотится и не преследует в этих четырех стенах.       Джульетта наклоняется вперед и прижимается лбом к лбу Каллиопы. Они стоят так в течение минуты, окруженные тусклым светом ванной комнаты. На лице Джульетты появляется улыбка, дикая и неудержимая, и Каллиопа отражает её.       — Вау, — говорит Джульетта. — Это было безумие.       Каллиопа ухмыляется. — Это было нечто, да.       — Мы только что… сделали это. В туалете.       Каллиопа пожимает плечами, движение изящно непринужденное. — Не слышала, чтобы ты жаловалась, — говорит она, и Джульетта краснеет.       Теперь она способна краснеть. Боже. Её глаза рефлекторно опускаются на шею Каллиопы; там есть мазок крови, но раны уже закрываются.       — Было больно? — спрашивает Джульетта, проводя пальцем по ключице Каллиопы. Она твердая под её прикосновением, сильнее, чем Джульетта ожидала от человека. Каллиопа сложена прекрасно, всё прочно, как храм бога, в которого Джульетта хотела бы верить.       Каллиопа моргает, словно смущаясь. — Э-э, нет. Вообще-то, мне было даже приятно.       — О, — говорит Джульетта, снова краснея. — Подожди, тебе нужно, чтобы я, типа, вернула долг?       Каллиопа выглядит еще более смущенной. — Нет, я уже…       Джульетта смотрит на неё, под её кожей расцветает жар от осознания этого. — О, ничего себе. Ты — только из-за этого?       — Да, — пробормотала Каллиопа. — Это было очень приятно.       Джульетта усмехается, проводя языком по кончикам клыков. После стольких недель наслаждения Каллиопой приятно знать, что и она может произвести такой же эффект.       Каллиопа хмурится. — Со мной не всё так просто, ясно? Это не моя вина. Ты укусила меня — вероятно, у тебя есть какой-то вампирский дар, что-то, что действует на людей       — В этом вся моя сестра, — говорит Джульетта, уголок её рта изгибается в усмешке. — Я не могу этого сделать. Большинство вампиров не могут. Но спасибо, что подтвердила, что я могу увлечь тебя.       — Заткнись, — хмыкает Каллиопа, но она улыбается, тонко и сдержанно. Джульетта смотрит на неё, на её темные глаза и красивый рот, на то, как она сияет, словно горящая звезда, в слабом свете ванной комнаты, и ей хочется сохранить этот момент в янтаре, навсегда.       Но она не может. Она может быть бессмертной, но время движется сквозь неё независимо, и ничто хорошее никогда не было бесконечным.       — Итак, — говорит она, представляя, как вокруг неё рушатся стены. «Что теперь?»       Каллиопа встречает её взгляд, серьезный, ровный и немного испуганный. «Я не знаю. Наши семьи никогда не позволят этому случиться».       — Мы можем пережить их, — говорит Джульетта, и она хочет сказать это как утверждение, но получается как вопрос.       — Твои родители — монстры.       — А твои напали на мой дом. — Джульетта закрывает глаза в разочаровании, а когда открывает их снова, то видит только Каллиопу. — Слушай, мы можем просто забыть о части с монстрами? Хотя бы сейчас?       Каллиопа колеблется, затем осторожно кивает. — Даже без этого наши семьи не оставят это без внимания. Моя слишком бдительна, а твоя слишком сильна. Они сломают нас.       Джульетта знает, что это правда; она думает о своей собственной семье, о годах, которые её мать провела, ведя хозяйство, и о том сиянии, которое окружало Элинор с момента её первого убийства, а затем о семье Каллиопы, о поколениях охотников, которые живут в её крови. Два их дома — это метеоры, идущие навстречу друг другу, и удар будет достаточно сильным, чтобы сломать все части жизни, которую Джульетта всегда знала.       И всё же, глядя на Каллиопу, темные волосы которой, как ночь, падают на плечи, а в глазах мелькает надежда, она думает, что это того стоит.       — Они не будут, — обещает Джульетта. — Не в этот раз. Только если это будем мы.       Каллиопа вскидывает бровь. — Ты действительно так думаешь?       — Я действительно так думаю, — говорит Джульетта, желая верить в это. — И даже если они найдут нас, я буду бежать с тобой снова и снова. На край земли. Чего бы это ни стоило, Кэл.       Невысказанное остается между ними, заполняя комнату. Это ты и я, говорит Джульетта; ты и я, несмотря ни на что.       Это вопрос. Это обещание. Это красная нить, сшивающая их вместе, разматывающаяся в середине лабиринта.       Тишина, на минуту. Джульетта ждет, считая вдохи Каллиопы. Возможно, она только что переступила черту, прочерченную кровью, и стала настоящим вампиром, но никогда в жизни она не чувствовала себя настолько человеком.       Наконец, Каллиопа улыбается. — Чего бы это ни стоило, — говорит она, вторя Джульетте. Она протягивает руку, Джульетта берет её, и на одно сияющее мгновение не существует ничего, кроме этого: две девушки держатся за руки в туалете на вечеринке, их конфликт коренится в сверхъестественном, но их надежды и желания настолько абсолютно, бесповоротно человеческие.       — Я бы хотела, чтобы ты была рядом, когда я проснусь, — шепчет Джульетта, прижимаясь к груди Каллиопы, словно она — единственная осязаемая вещь в мире. — Останься подольше. Пожалуйста.       — О, Джулс, — говорит Каллиопа с такой нежностью, что это опустошает. — Я уже ушла.       Пока Джульетта смотрит, образ Каллиопы мерцает, исчезает; наступает темнота, сон берет верх, райский остров исчезает из виду за бесконечным черным океаном. Сон распадается, оставляя Джульетте один разрозненный фрагмент: рука Каллиопы в её руке и улыбка, разделенная в слабом свете безопасности.