вспомни меня

Монотонный стук капель о стекло завораживает и успокаивает, Александр Романов следит, как одна из капель плавно скатывается по ту сторону стекла, и тихо напевает одному ему знакомый мотив. Знакомая, родная сердцу картина. Питер любит дождь, умеет с ним жить, да и жители его города давно привыкли к капризам природы и не обращают на них внимания. Другое дело — Москва. В Москве дождь приносит людям только злость и недовольство, а и без того серые, бетонные джунгли превращаются в самый угнетающий лабиринт. Саша имел честь убедиться в этом на собственной шкуре… Вот что, спрашивается, вынудило его пойти гулять поздним вечером? В Москву он прибыл по делам, требовавшим его личного присутствия, но вот все было решено, а до отлета обратно оставался целый вечер. Нет, он, конечно, мог бы поехать поездом, но в этот раз хотелось задержаться подольше рядом с человеком, который был для Романова смыслом жизни. Единственное, что огорчало Сашу: Миша, его Миша, не обращал на него никакого внимания. Прошло уже несколько лет с тех пор, как тот потерял память, а вместе с ней и все, что они прошли за это время вместе: боль от разлуки и войну, радость встречи и безграничное счастье победы, письма, написанные родным летящим почерком и совместные вечера… Питер верил, что возлюбленный когда-нибудь все вспомнит, и это случится совсем скоро. Вот сейчас… Сейчас… Но Московский так ничего и не помнил, а Саша продолжал лелеять тающую с каждым днем надежду. Москва же продолжал видеть в нем просто ученика, пускай и повзрослевшего. В этот вечер мысли вновь не давали Романову покоя, поэтому он и решил покинуть гостиницу, отправляясь куда глаза глядят. Он не учел одного: каждая улочка этого города вызывала болезненные воспоминания. Этот город был не просто связан с Мишей, он был им самим, и сейчас относился к Романову также, как и олицетворение, настороженно-прохладно. Питер прошелся по Красной площади, надеясь, что из ворот Спасской башни вот-вот покажется Мишин автомобиль, что он заметит продрогшего под накрапывающим мелким дождем Сашу, что они поговорят. Романову было не важно о чем, лишь бы слышать родной голос, но площадь по-прежнему была пуста. Питер поднял глаза к небу, где зависли свинцовые низкие тучи, пряча луну и звезды, и мысленно взмолился, не заученными с детства фразами, но искренне. Он молился о Мише, но небо, видимо, осталось глухо к его отчаянным мольбам, только упругие струи дождя били в лицо… Саша развернулся и, не разбирая дороги, помчался прочь, поскальзываясь на мокрой брусчатке. В себя он пришел только тогда, когда оказался на Арбате, где жизнь кипела в любое время, даже сейчас… Романов, не спеша, бредет по главной туристической улице столицы, отсутствующий взгляд то и дело выцепляет из толпы яркие пятна чужих зонтов. Несмотря на непогоду, люди спешат по своим делам, им нет никакого дела до одинокого юноши, вымокшего до нитки. Саша останавливается возле здания театра, который, кажется, касается своими колоннами-барельефами низких темных туч. У входа в театр уже толпятся люди, недовольно роющиеся в сумках и карманах в поисках билетов. Сегодня в программе «король Лир», и на миг Романову хочется оказаться вместе со всеми в зале, сесть в дорогое мягкое кресло, насладиться игрой актеров, которые справедливо считались одними из лучших в стране… Но он лишь понуро опускает голову и спускается дальше по улице, останавливаясь на перекрестке. Мимо летят машины, разбрызгивая из-под колес лужи, будто нарочно стремятся окатить зазевавшихся пешеходов мутным потоком воды. Ливень все набирает силу, пронизывая пространство множеством серебристых нитей, и вот уже ничего не видать на расстоянии вытянутой руки. Саша стягивает с переносицы очки, безуспешно пытаясь стереть со стекол крупные капли, и подслеповато прищуривается. На другой стороне улицы ему мерещится слишком знакомый силуэт, но стоит водрузить очки на место, его как не бывало. Не думая, он бросается туда, где заметил тень, не обращая внимания на гудки машин. Одна из них пролетает прямо перед ним, едва не зацепив, и Романов будто приходит в себя; с трудом переставляя ноги, добирается до тротуара и понимает, что его бьет крупная дрожь. Он обнимает себя за плечи в попытке согреться и потерянно оглядывается. Никого. Романову кажется, что он сходит с ума. Где бы он не находился, ему все чаще чудится его голос, смех, его мягкие жесты и знакомые глаза, цвет которых Саша никак не может разобрать. И так продолжается день за днем, неделю за неделей, Питер просыпается по ночам от кошмаров, но рядом никого нет… Саша сильный, у него нет выбора. Когда-то у него был Миша, поддержка которого чувствовалась даже тогда, когда их разделяли тысячи километров, а теперь Романов остался один, и пришлось учиться справляться самому. Он никому не расскажет, как по ночам судорожно сжимает тонкими пальцами край одеяла, пока по щекам катятся горькие слезы. Он учится улыбаться коллегам, прятать синяки под глазами и нездоровую бледность. И только изредка, стоя перед зеркалом, Саша, оценивая то, во что превратилась его жизнь, допускает невеселую мысль: « Мише бы это не понравилось…». Он держится, кажется, на чистом упрямстве, но и его осталось ненадолго… Больнее всего — не видеть в Мишиных глазах привычного тепла. Москва смотрит также как в их первую встречу, не желая обращать на него внимания больше, чем на любой другой город. В голубых, Саша не сразу верит своему зрению, глазах нет ни намека на интерес. Да он на Казань смотрит теплее, чем на Питер! А Романов только и может преданно вглядываться в чужие черты и беззвучно шептать одними губами: « Вспомни меня… Вспомни меня, пожалуйста…». И каждый раз не получать ответа. На следующее утро погода проясняется, и Саша с удовольствием жмурится, греясь в солнечных лучах, пока дожидается начала посадки. Аэропорт гудит как потревоженный пчелиный улей, раздражая слух. Всюду крики, свист, механический голос объявлений… Романов дождаться не может того долгожданного момента, когда окажется дома, в родном городе. Там ему будет намного легче. Там привычно… Уже сидя в самолете, Саша снова поникает, провожая глазами отдаляющееся здание столичного аэропорта. Всего пара часов, и он сможет дать волю чувствам, чтобы завтра снова превратиться во всем привычную «северную столицу». За стеклом иллюминатора неторопливо плывут пушистые облака, задевая полупрозрачными верхушками крылья самолета, а до самого горизонта простирается чистый, светлый небосклон, светлеющий в дали. Он сейчас насыщенный лазурно-синий, напоминающий Саше его глаза, и Романов трясет головой, избавляясь от навязчивого наваждения, и стремительно отворачивается, прикрывая глаза… Когда шасси самолета касаются, наконец, посадочной полосы, он выдыхает с облегчением. В своем городе он чувствует себя намного увереннее, чем в шумной и суетливой столице. Квартира встречает его тишиной и холодом, из открытой форточки доносится уличный шум. На первый взгляд кажется, что никто в этих комнатах и не живет: все вещи аккуратно сложены в неестественно ровные стопки, книжные полки покрылись тонким слоем пыли, а главное, в квартире царит оглушающая тишина, даже тиканья часов не слышно. Романов на ощупь добирается до спальни, так и не включая свет, и падает на постель, усталость наваливается с новой силой, и парень проваливается в сон. Незаметно пролетают две недели. Саша с головой погружается в работу, лишь бы не оставалось времени на посторонние мысли. Он противен сам себе, но продолжает день за днем механически выполнять свои обязанности, а по вечерам топить свою боль в бокале с дорогим вином, иногда не одном. Романов рад только тому, что нет нужды встречаться с кем-то лично, поэтому никто не замечает изменений в нем. Очередной рабочий день встречает Питер промозглым ветром и головной болью, Саша жмурится, сжимая виски пальцами, и тянется за обезболивающим, но оно не слишком-то и помогает. До самого вечера Романов только и может мечтать о том, как окажется в пустой квартире и плеснет вновь в бокал рубиновой жидкости… Но его планам не суждено сбыться. Едва он закрывает за собой дверь и успевает повесить темное пальто на вешалку, раздается стук в дверь. Он настолько тихий, что Саша и не услышал бы его, не будь еще в коридоре. Романов приоткрывает дверь, настороженно глядя в щель, да так и застывает. На лестничной клетке обнаруживается Московский. Он мнется у порога, опустив взгляд на грязную плитку подъезда. Москва запыхавшийся и взъерошенный, как после быстрого бега: прическа растрепалась, некоторые пряди прилипли к вискам; ворот рубашки, выглядывающей из-под расстегнутой куртки, смят, а сама куртка, кажется, вот-вот свалится с плеч. Миша смотрит с непонятной надеждой на замершего Сашу и просит: — Можно войти? Нам нужно поговорить…- В его негромком голосе Романову чудится страх. Питер тут же распахивает дверь шире, пропуская неожиданного гостя внутрь, и скрещивает руки на груди, прищуриваясь. — Чем обязан столь позднему визиту? — интересуется он, наблюдая за реакцией. В его голосе звучит неприкрытый яд, а в душе поднимается злость на Московского, который опять бередит едва зажившую рану.– Что за срочное дело заставило Вас покинуть столицу? — Саша? — Миша дергается как от удара. Безликое «Вы» режет слух, но он понимает, что заслужил эту холодность в свой адрес. Москва подходит почти в плотную к Питеру и вдруг падает на колени возле его ног. Голова Московского виновато опущена, он ждет удара или крика, но в ответ молчание. Миша медленно поднимает голову, осматривая Сашу с ног до головы, и встречается взглядом с распахнутыми серыми глазами. — Прости меня, Саш… Я такой дурак… — Миш? — Романов не скрывает удивления. Он наклоняется к Москве и тянет его за плечи, вынуждая подняться. — Что это значит? — Я… я все вспомнил. Я так виноват перед тобой, родной… — Мишин голос дрожит, а к глазам подступают слезы. Что, если Саша не простит? Если не поверит? Но все сомнения рассеиваются в тот миг, когда Романов делает шаг к нему навстречу и вжимается в грудь, обвивая шею. Московский мягко проводит ладонями по напряженной спине, зарывается пальцами в отросшие каштановые волосы… и поверить не может своему счастью. А Саша плачет, пряча лицо на его плече, но теперь это слезы облегчения. — Мне тебя так не хватало, Миш… — Я знаю… Прости меня… — Саша отстраняется немного и внимательно вглядывается в лицо Москвы. В его взгляде плещется нежность, а потом он почти невесомо касается чужих губ своими. Московский и не настаивает на чем-то большем, понимает, что любовь и доверие Романова ему снова придется заслужить. — Ты останешься? — неуверенно предлагает Питер и, получив в ответ утвердительный кивок, тянет Мишу в сторону гостиной… Обнимает, жмется так доверчиво, будто и не было долгой разлуки. А Московский насмотреться никак не может на возлюбленного, да не устает себя корить за то, что причинил ему боль. Потеря памяти — не оправдание, но Миша исправится… Обязательно исправится. Он готов мир к ногам Романова положить, пусть только попросит. Этот вечер они впервые за много месяцев провели вместе. Саша ни на минуту не отпускал ладонь Миши, словно боялся, что тот исчезнет, снова оставив его одного. В квартире больше не было ни промозглого сквозняка, ни давящей тишины, только приглушенный голос Московского и его теплые объятия. Романов уверен: он больше не будет один, Миша не позволит, чтобы его персональный кошмар повторился. Они вместе, он рядом, а большего Саше и не надо…