Мы умрём

Лили нервно меряла комнату шагами. Уже час мечась из одного угла в другой. Сегодня, с самого утра, её ужасно мучали кошки в сердце, что своими острыми когтями разрывали нежную ткань органа. Они не утихая кричали и делали из неё настоящего параноика. Джеймс, в свою очередь, пытался помочь как мог, обнимая крепко и целуя в макушку, стараясь заменять её как маму и самому подходить к маленькому Гарри, когда тот вновь жаловался на растущие зубки. Даже согласился отправить письмо в орден, чтобы те были наготове в любой момент срываться в Годрикову Впадину. И всё тщетно. Эванс всё равно была как на иголках, пыталась связаться с родственниками, но не могла, понимая насколько это было рискованно, а потому кусала собственные губы, почти до крови и постоянно захаживала в комнату сына. И вдруг, девушка остановилась и заглянула в окно, ночь подобралась совсем незаметно, Гарри спокойно спал в своей кровати на втором этаже, а Поттер старший нервно сидел в кресле, не отрывая своего взгляда от любимой. Эванс тяжело вздохнула из-за неприятной тяги. Тяги быть прямо сейчас с мужем, обнять того так крепко, как она только могла, вдохнуть полной грудью его запах и поцеловать, как в последний раз. Хотелось, очень хотелось верить, что не последний. И сдерживать себя она не стала, сократила расстояние и протянула руки Джеймсу, чтобы тот взялся за них, провел большими пальцами по коже, осторожно и трепетно, как тот всегда делал, а после поднялся с места, вставая почти вплотную к девушке, что так влюбленно смотрела на него своими блестящими изумрудами, на дне которых сейчас плескалась самая настоящая боль. Поттер заправил выбившуюся из хвоста прядку рыжих кудрей за ухо и нежно улыбнулся, стараясь ободрить её этим. Но Лили лишь задержала руку, ощущая грубоватую кожу, и накрыла ту сверху своей, значительно меньшей по размеру и куда более нежной. Прильнула щекой к теплу, исходящему от пальцев и ладони, а после и вовсе приблизилась для поцелуя к нежным губам, которые приняли её собственные так, как будто и ждали именно их. Губы Джеймса казались такими родными и сладкими, что девушка притянулась ещё ближе, одну руку положив на плечо мужа, а вторую впутав в и без того всегда взъерошенные темные волосы. Поттер обнял жену за талию обеими руками и разорвал поцелуй, чтобы посмотреть в, уже мутные от слез, родные глаза вновь. Горячие капли катились по розоватым щекам, усыпанным звёздами-веснушками, которые мужчина ещё на пятом курсе поклялся поцеловать всё. До единой. Чем он сейчас и занялся, начиная с пяти маленьких на левой щеке и заканчивая тремя большими на аккуратном носу. Лили не выдержала боли терзающей её изнутри, особенно под напором нежности, которой окружал её любимый даже в такое страшное время. Она заплакала, прижалась крепкими объятиями к горячему телу, уткнувшись лицом в крепкое плечо, и шептала, шептала неразборчиво и без конца всё, о чём думает. Поттер только выдохнул тяжело, ощущая как чужая боль переходит к нему и делится между ними двумя, напополам, а руками трепетно гладил, одной рукой по спине, другой по мягким, словно шёлк, волосам. — Я люблю тебя, бесконечно люблю, Джеймс, — отрывается от уже мокрого плеча девушка и, всё ещё роняя капли слез, заглядывает в голубые глаза мужа, пока тот улыбается так тепло, как только он мог, и оставляет невесомый поцелуй на лбу, — И Гарри, ты бы знал, как же сильно я люблю Гарри. Мне так страшно, Джеймс, так страшно, что что-то случится. Что с тобой или с ним будет что-то плохое, — Лили утыкается в сильную грудь и крепко сжимает ткань вязанного свитера, (подарок от Римуса, насколько ей было известно), а потом заходится в новом потоке истерики, что подкралась к ней очень тихо и, даже, постепенно. — Я тоже люблю вас, — шепчет в ей макушку Поттер и оставляет ещё несколько поцелуев на волосах, пахнущих горячим шоколадом и лесными орехами, — Бесконечно люблю тебя и Гарри. И я ни за что не прощу себе, если с вами что-то случится, — одинокая слеза слетает с пышных ресниц, он тоже переживал и всё никак не мог простить себя уже сейчас, за то, что они все терпели. Но мужчина не обращает на неё внимания, прижимая ближе к себе свою первую и единственную любовь. Любовь всей его жизни. Лили Эванс, носящую сейчас его фамилию. Женщину, которая смогла изменить его характер в лучшую сторону и дала понять многие вещи, о которых в своё время он даже не догадывался. Они простояли так довольно долго, разделяя боль на двоих. Обнимаясь крепко, так, как могли только те, кто по-настоящему любят. Отдавая друг другу поцелуи, в попытках успокоиться, и сорванным голосом шептать признания вперемешку с извинениями. Оба остро чувствовали, что если не сейчас, то никогда больше, и потому давали всё. Отдавали без остатка самих себя, в конце вручая в руки друг друга собственные сердца. Доверяя их на вечное хранение в чужих бережных руках. Пока на верху не послышался плач. Они разорвали свои объятия и незамедлительно поднялись по лестнице в комнату человека, давшего им понять что такое быть родителями. Человека, которого оба полюбили так же, как любили друг друга, но по-другому. Зеленоглазый мальчик ронял большие соленые капли из своих глаз, глаз, которые так сильно были похожи на залёные изумруды Лили, и смотрел ими так доверчиво на родителей. И от каждого взгляда своего собственного чуда, они таяли, намереваясь отдать собственные жизни, лишь бы он никогда не переставал смотреть этими взглядами, на мир. Больными, доверчивыми, влюблёнными, восхищёнными, лишь бы смотрел на него и жил. — Ну что ты, милый, — Лили взяла рабенка на руки и стала успокаивающе качать того, отпуская при Гарри свои страхи и ставя на их место безграничную заботу, пока Джеймс обнял их обоих сзади, наблюдая влюбленно. И в этот момент они в унисон осознали, что такое настоящее счастье. Они все осознали, насколько сильно дорожат друг другом и дали немое обещание без раздумий умереть за каждого. И только звонок в дверь, совсем нежданный, разорвал всю идиллию, показывая позже, что их обещания, данные самим себе, не пустые. Своей смертью доказали, что любовь — сильнейшая магия на всём белом свете.