Гопник из нашего тамбура

      Черт возьми, почему даже в день рождения все идет не так. Это ведь праздник, он должен быть веселым, проходить в кругу любящей семьи, но что-то не складывалось. Даня сидел в своей комнате, врубив музыку в наушниках на полную громкость, и вжимался в угол кровати. Вот тебе и совершеннолетие.       Тяжелая музыка заглушала крики отчима и визги матери, но вибрации, которые шли по полу, когда женское тело падало на твердый линолеум, заглушить чем-то не просматривалось возможным. Оставалось лишь сидеть, ждать, и молиться, что к тебе в комнату никто не ворвется. Словно прочитав мысли Дани, бежевая деревянная дверь с надрывным скрипом открывается, врезаясь в стену, и в комнату залетает ошалевшая женщина. Левая сторона ее лица начинает чуть опухать, через пару минут появятся синяки, но не об этом сейчас думает Даня. Со звонкими матами в комнату влетает отчим, его лицо, голая грудь и плечи покрыты кровоточащими царапинами от ногтей, а в карих пьяных глазах плещется ярость. Даня, стараясь действовать как можно оперативнее, на ходу хватает с пола свой рюкзак и трусливо вылетает на лестничную площадку. Он бы, наверное, должен защитить мать, а не убегать в очередной раз, и он бы хотел.       Проблема в том, что отчим отправит его в нокаут с одного удара, Даня ведь никогда особой силой не отличался. Плавали, знаем.. Страх смешивается с презрением, яростью, ненавистью не только к семье и жизни, но и к самому себе. За то, что все еще надеется, что мать возьмется за ум и перестанет бухать, что все может наладиться. Может, он просто плохой сын.       Воткнув наушники обратно в уши, Даня заглушает уже не такие оглушительные крики, но музыку делает чуть тише. На случай, если отчим вдруг хватится своего пасынка. Парень спускается на один лестничный проход ниже, распахивает окно настежь и высовывается почти наполовину, закрывая глаза. Вечерняя прохлада приятно перебирает не отросшие волосы, иногда особо сильным порывом ветра ударяя в нос, и Даня улыбается. Он не чувствует спокойствие или какого-то умиротворения, и тем более радости, эта улыбка граничит с поступающей истерикой. И ни банка с окурками из-под каких-то консервов, ни усыпанный различным мусором пол, не окрашенные в противный зеленый оттенок стены становятся совсем не важны. Все это исчезает, поглощается густой тьмой, которая растекается по сердцу, душе и пальцам Дани, словно смола.       Парень на секунду возвращается в подъезд, закуривает сигарету и вновь высовывается в окно, на этот раз уже сильнее. Пятки отрываются от земли, Даня стоит на носочках, тремя пальцами левой руки держась за деревянную оконную раму, а в правой сжимает сигарету. В пальцы впивается несколько заноз, Даня опасно качается чуть вперед, чувствуя, как закрытым векам становится все труднее и труднее держать слезы, и думает, что случайно выпасть будет не таким плохим исходом.       Даня вздрагивает, действительно едва не вываливаясь из окна, когда кто-то тянет его за край толстовки обратно. С сигаретой приходится попрощаться, и это все, что сейчас находится у парня в голове. Он оборачивается, стараясь держать на лице уверенность, уже готов встретить чужой кулак, но вздрагивает еще раз, когда видит перед собой смутно знакомые темные глаза. У самого на ресницах блестят слезы, которые Даня умело сдерживает, а вот парень напротив смотрит на него с неуверенным сочувствием и каким-то даже осознанием, и Даня вопросительно хмурит брови. Он знает этого парня только косвенно, живут в одном тамбуре, изредка пересекаются в лифте, даже не говорят толком. Классический гопник прямиком из двухтысячных, в паленом спортивном костюме и с черной копной явно непослушных волос, торчащих из-под кепки. Либо руки, либо лицо почти всегда разбиты, а во внутреннем кармане спортивной кофты всегда есть баночка пива или открытая пачка семечек, часть которых уже перекочевала в карман штанов. — Ты так не высовывайся, — гопник, Сережа, кажется, пожал плечами, немного сдвинув кепку на затылок — А то поскользнешься, вниз так и полетишь. — Да и черт с ним, — буркнул себе под нос Даня, горюя по недокуренной сигарете — Ты шел куда-то? — Да, сюда и шел, вроде как, — Сережа запихнул руки в карманы штанов, попытавшись улыбнуться — Бля, ну у тебя там пиздец творится. Ко мне может зайдешь, а то че, как в прошлую пьянку один шляться? Хуй знает, чай тебе ебанем, может пельменей найдем.       Перспектива была довольно спорной. С одной стороны, Сережа был самым обычным гопником, который сейчас мог его затащить к себе в квартиру и дать пару раз по ребрам за обычную тоналку, скрывающую не только дефекты кожи, но и синяки. В подъезде вершить правосудие не хочется, могут спалить и ментов вызвать. А с другой стороны, парень выглядел искренне и даже немного смущенно, почесывая затылок, из-за чего кепка путешествовала по светлой макушке, качаясь из стороны в сторону. В любом случае, шансов на благоприятное развитие событий было гораздо больше, да и шляться по дворам в одиночестве, угнетая себя музыкой и мыслями, хотелось не особо сильно. Даня неуверенно кивает, прижимая портфель к груди, и поднимается за соседом обратно на этаж, заходя в тамбур. Крики, визги и звуки ударов не заглушала даже входная дверь, можно было разобрать каждую буковку, каждый скрип межкомнатных дверей. Даня вздрагивает, сжимается немного, когда до слуха долетает особо сильный стук и вой матери, и Сережа буквально заталкивает его в свою квартиру, как можно быстрее закрывая дверь на замок. А Даня опять уходит в себя, весь этот шум прекрасно слышно сквозь тонкие стены, но хоть какое-то ощущение безопасности немного успокаивает. — Ты чего, братан? — вкрадчиво спрашивает Сережа и снимает с себя черную кофту, оставаясь в серой мятой футболке — Совсем загрустил. Нервяк тебя треплет, конечно, трусишься весь. — Пройдет, — сухо отвечает Даня, топчась на месте, и Сережа кивком указывает ему идти в кухню — А твои друзья ничего тебе не скажут, если узнают, что ты со мной водишься? Я же тут пидором прослыл. Не хочу, чтобы из-за меня еще у кого-то были проблемы. — Да пусть только тявкнут, знают, что в нос прописать могу, — Сережа улыбается, и эта улыбка ну совсем не вяжется с волнением в черных глазах — Ты сам как, тебя не тронули? Хочешь, мы с пацанами их культурно прессанем, поговорим по душам, так сказать?       Даня энергично мотает головой, давая отрицательный ответ. Он садится на стул, сразу твердо ставя ноги на пол, и чувствует, как неприятно припекает бок. Видимо, все-таки задели, когда рядом на кровать шлепнулись. Мать ведь еще ногтями за его кофту вцепилась, будто хотела отбиться сыном от своего мужика, как ссаной тряпкой, может поцарапала. Но это не страшно, совсем скоро все заживет и в голове останутся лишь воспоминания. Хотя, будь на то воля Дани, он бы стер не только их, но и себя с лица этой земли.        Хотел ведь, и шансы, и попытки были, но в последний момент парень бросал это дело, ненавидя себя еще больше. Упрямо не понимал, что такого его держит, не дает завершить начатое. Родителям будет плевать, действительно близкий друг у него только один, да и тот знает только о двух драках. Ну что он, не переживет? Одним фриком больше, одним меньше, мир не обеднеет. Единственное, о чем Даня думал - Миша. Старший брат, который старше его на восемь лет и сейчас работает на какой-то крутой работе, свято думая, что у его младшего все хорошо.       В нос вдруг резко ударяет теплый пар, Даня различает в нем нотки чего-то фруктового и чуть поднимает голову, натыкаясь взглядом на обычную белую кружку, расписанную под флаг России. В ней медленно стынет зеленый чай, судя по запаху, с клубникой, и парень благодарно улыбается своему соседу, отпивая немного через край. Кипяток сразу обжигает губы и кончик языка, оставляя после себя лишь неприятное шершавое чувство, и Даня недовольно щурится — Я из этих пьяных воплей услышал, что у тебя днюха, — Сережа снова растерял свою уверенность, некрасиво ссутулившись на табуретке напротив Дани — Хуево получилось, праздник вроде, епта. Бля, а мне даже и подарить нечего. С днюхой, наверное.       Даня кивает с неуверенной полуулыбкой в знак благодарности, и медленно тянет все еще дрожащие пальцы к пиале с конфетами и разными печеньями, спрашивая разрешения одним взглядом, и Сережа так же молча, одной мимикой словно сказал «Бери, не стесняйся, будь как дома». И Даня бы не против, тут уютно, пусть Сережа безукоризненного доверия не вызывает, но всяко лучше, чем пьяные драки и оттирание чей-то крови от паркета на следующее утро. — Сереж, — начинает Даня дрожащим голосом, но так и не начавшаяся истерика уже не душила, а лишь игриво придушивала, словно соблазняла — Ну зачем тебе это? Зачем ты мне помогаешь, защищаешь от своих дружков, скрываешь от пьяных драк? — Честно тебе сказать, Данек, — Сережа осекся и замолчал на пару секунд, словно обдумывая, стоит ли — В черепушке щелкает что-то, как тебя вижу, зная, что ты такую хуйню переживаешь. Сам через такое проходил, только я мог отчиму в ебучку дать, а ты поломаешься, если он тебе мизинцем в лоб тыкнет. Может, стараюсь хоть как-то тебя уберечь, потому что меня никто не уберег? Хуй знает, на самом деле, там все сложно. Проще было сказать, что тебя жалко, как Барбоса, который постоянно перед падиком ошивается. Только жалости тут с гулькин хуй. Мать твою защищать не могу, ты же бычишься сразу, да и не хочу толком, хоть тебе жизнь чуть-чуть облегчу.       Даня не знал, что ответить. Хотелось закидать Сережу благодарностями, сжать в объятиях до хруста в шее и прорыдать ему всю футболку, только потом за такое можно и на улице оказаться. Не по-пацански ведь все это, объятия, слезы, так только пидоры да нытики делают. Даня не знал, сколько он уже сидел молча, тупо смотря в кружку, но Сережа ответа не требовал. Какой-то он странный гопник, понимающий, добрый, смущается. С ним уютно, даже несмотря на его всех этих друзей и на две полторашки пива в холодильнике. — Это все ты виноват! — сквозь тишину квартиры прорезался крик из-за стены — Ты его не воспитывал! — Воспитывала его ты, мразь, поэтому и вырос пидором, — кричал мужской голос, и Даня сделал глоток из кружки, подняв на Сережу пустой взгляд. Тот смотрел куда-то в совсем не существующую точку в пространстве, с силой сжимая кулаки на своих коленях — Этому маленькому ублюдку вообще плевать на тебя, сбежал, как сука последняя. Он вернется, кровью харкать будет, пока в ней не захлебнется.       Сережа метнулся взглядом к Дане, сам испугавшись за парня, но тот сидел и спокойно читал название конфеты. Выдавало его только то, как побелели и без того бледные губы, и как дрожали тонкие пальцы. Сейчас Сережа, стараясь отвлечься, думал лишь о том, что неплохо было бы пацана откормить и пару раз с собой на турники забрать. Не делать из него икону, но и не переживать, что он поломается, если выйдет на улицу в сильный ветер. Даня поднял взгляд, молящий о прощении, а сам лишь беспечно пожал плечами, мол, не буду ни чем харкаться, это он на эмоциях. Но Сережа и сам когда-то в этом жил, и знал, что сейчас этот ублюдок говорит все от чистого сердца. И, стоит Дане показаться на пороге, и все, прощай его аккуратный нос. — А пойдем в магаз сходим, — с неестественной улыбкой заговорил Сережа — Не знаю на счет торта, но рулетик купим. Че захочешь, короче, днюха же. Давай, поднимайся свою тощую задницу, это не вопрос был. Будем тебе днюху делать. Я девок своих позову, пару пацанов. Никитка, на этаж ниже живёт, тоже знает об этой твоей хуйне. Сам, говорит, пару раз тебя оттуда забрать хотел, уважает. Только умойся, у тебя там это, краска твоя потекла.       Снова крики, визги, стуки и грохот. Даню мутит, он чувствует себя просто ужасно, хочется плакать, выйти в окно и блевать. Хочется сбежать к соседу Сереже, увидеть его улыбку, почувствовать, как он хлопает по плечу в неудачной попытке успокоить, только он сейчас со своими пацанами. Либо пьет, либо опять ломает кому-то лицо. Одним словом, бежать некуда, и Даня терпит, с сожалением смотря на сломанные отчимом наушники.       Единственные наушники. Даня надеется, молится Богу, в которого поверил только из-за старшего брата, и то не до конца, чтобы все это закончилось как можно скорее. Очередной грохот заставляет подскочить на кровати, и Даня понимает, что нужно валить. Уж лучше он ночь на улице погуляет. Быстро скинув в рюкзак все, что может понадобиться, включая еще одну кофту – парень быстро замерзал — он выскакивает из комнаты. В этот момент в прихожую, прямо к его ногам, буквально влетает мать, падая на спину, вся в крови и синяках. Отчим, как волк, медленно идет ближе, скалясь и натурально рыча, и Даня понимает, что у него есть два пути. Позорно сбежать или встать и защитить мать, повзрослеть. Даня однозначно, не колеблясь ни секунды, выбирает первое, но все равно делает шаг и закрывает собой сжавшуюся в клубок женщину, с животным ужасом смотрящую в спину сына. — Свали, щенок, — рыча, выплевывает мужчина, и Даня начинает дрожать, но упрямо стоит — Съеби, сказал, пока я тебе ребра не сломал. — Прекратишь бить ее, тогда и уйду, — голос звучит подозрительно спокойно, тихо, а внутри все органы крутят хоровод вокруг позвоночника. — Блять, ты мне условия ставить будешь?       Мужчина хватает Даню за грудки, с силой вытряхивая, и парень видит этот сумасшедший блеск в расширенных зрачках. Он машет руками и ногами, надеясь попасть по отчиму, но лишь хлопает его пару раз по бокам, лишь сильнее распаляя чужой гнев. Одна рука исчезает с ворота толстовки, и в следующую секунду боль из разбитой губы начинает литься вместе с кровью. Даня терпит, продолжая попытки сделать хоть что-то, пока мать шокированно молчит, не решаясь даже встать с пола. Страшно обоим.       Удар в живот выбивает весь воздух, к горлу подкатывает желчь и остатки бутерброда, который парень съел пару часов назад. Слезы текут по щекам, пока Даня, согнувшись напополам, беспомощно хрипит. Мужчина не теряется, бьет пасынка наугад коленом и рассекает бровь, параллельно с этим оставляя на лбу ссадину. Даню начинает захлестывать ярость, и он медленно разгибается, пока взгляд заволакивает словно красной тряпкой. Отчим опять хватает его за грудки, но Даня на этот раз не теряется. Хватает отчима за предплечья и резко бьет головой, уже предвкушая хорошую такую шишку. Мужчина глухо вскрикивает и отпускает парня, хватаясь за разбитый, возможно сломанный нос. Даня наугад пинает ногой куда-то вперед, попадает по коленной чашечке и выбегает из квартиры, чувствуя, как прилив сил и ярости выливается вместе с кровью и слезами.       Лифт как всегда не работает, и парень бежит по лестнице вниз, слыша проклятия и оскорбления в свой адрес. Воображение подрисовывает догоняющие шаги, и Даня ускоряется, пока не сваливается порожек так с четырех, разбивая колени, локоть и, кажется, подбородок. Плевать. Подхватив рюкзак, он бежит дальше, и только ночной воздух, мягко обнимая, словно успокаивая, позволяет остановиться. Даня упирается ладонями в саднящие колени, пытаясь отдышаться, а потом садится прямо на асфальт, опираясь спиной о поломанную деревянную лавочку.        Достав из рюкзака помятую пачку сигарет, Даня подкуривает от старой зажигалки, работающей через раз, и перестает держаться. С первым глотком никотина приходит ликование: он смог, он постоял за себя и защитил мать; со вторым – злость, почти чистая ярость: матери было плевать, за своего мужика она переживала гораздо больше; с третьим – физическая боль и истерика. Даня, пользуясь ночной пустотой двора, плачет в голос, но не достаточно громко, чтобы с первого этажа услышали. Сигарета тлеет в пальцах, и Даня, рыдая, тушит ее о тыльную сторону запястья. — Данек? — слышится рядом, и парень вздрагивает, отбрасывая от себя окурок — Ты че, бля, творишь?       Сережа в два шага подлетает к Дане и, включая фонарик на своем старом телефоне, светит на запястье, садясь на корточки для лучшей видимости. Парень реагирует не сразу, Сережа успевает увидеть белеющее пятно от ожога, а вот перевести свет парню в лицу – нет, тот уже закопался в капюшон толстовки. — А ты че тут, время два ночи, — Сережа помогает Дане подняться, а потом понимающе хмурится — Твои опять? Пиздец, а тебе кроме меня съебать некуда. Как почувствовал, не пил почти, ушел рано. Тебя трогали?       Даня не хотел бы вообще ничего отвечать, но он не удерживает в груди всхлип, и Сереже этого достаточно, чтобы сдернуть чужой капюшон. Даня вздрагивает, ожидает крика, удара, скандала, но не дожидается. Сережа просто прижимает его к груди, утыкается носом в волосы и гладит по дрожащим плечам, измазывая свой спортивный костюм в чужой крови. Это могло бы быть романтично, если бы не саднящие раны, Сережина натуральность и один из неспящих вредных соседей со своим «хули обжимаетесь, обжималка не выросла». Даня даже тихо усмехается, но обнимает Сережу в ответ, стараясь без слов сказать тому, чтобы остаться так еще немного. — Я ударил его, представляешь? — говорит Даня, словно маленький мальчик хвастается перед мамой новым рисунком, и Сережа напрягается чуть сильнее, но касания к плечам не теряют своей нежности — Я смог защитить маму, переключил на себя. Он больше не будет ее бить, по крайней мере, сегодня. — Молодец, Дань, — почти шепчет Сережа, и Даня прижимается к нему сильнее. Такой вариант своего имени от Сережи можно услышать, только если дело становится совсем уж, до испуга серьезным — Молодец, но нахуя? А если бы ты не съебался, или он побежал бы за тобой? Бегал бы по всему району? А если б я не подошел сейчас? Тебя бы за наркомана посчитали да еще сильнее отпиздили. Она хоть что-то сделала, сказала в благодарность?       Даня отрицательно мотает головой и скомканно рассказывает, что она просто смотрела, а потом начала бегать с отчимом. Сережу охватывает ярость, такая сильная, что он аж дрожит, коротко скользя по Дане оценивающим взглядом. А потом сажает его на покосившуюся лавочку, сам садится на корточки и берет узкие ладони в свои, аккуратно ведя пальцем по искусанным на нервах костяшками. Да, Даня частенько сгрызал кожу на костяшках в кровь, так, что потом коснуться было больно. Голова Сережи опущена вниз, он ведет по коже крайне нежно и деликатно, но автоматически, думая о чем-то своем. А потом касается одной костяшки губами, а потом еще одной, и еще. И так все десять, пока Даня отчаянно краснеет, но рук выдергивать не смеет. Растворяется весь в этой ласке, позволяет коснуться губами ожога, перевернуть свои руки и провести дорожку легких поцелуев, от которых по телу бегут мурашки, по каждому белому шраму. Их немного, они короткие и уродливые, широкие и со рваными краями. — Сереж, ты чего, — шепчет Даня, и забывает о любой боли — Пошли домой. Ко мне домой, это теперь и твой дом, — Сережа встает и за руку ведет парня в подъезд, так же за руку идет с ним по лестнице, следя, не больно ли Дане двигаться в общем — Я дам тебе ключи от моей хаты. Дань, больше никогда не ввязывайся. Рановато тебе еще в больницу, да и все эти боевые ранения тебе не идут.