you're the wildest wind

минхо, возможно, слишком внимательный — и потому ловит сдвиг в настроении сынмина почти моментально. — съёмки в парке лотте ворлд? звучит весело, — задумчиво произносит чан, и минхо косится на него украдкой — потому что по его лицу этого не скажешь. поодаль от него феликс чуть вздрагивает, но тут же с кошачьей улыбкой-скобочкой расслабляется. но сынмин — он продолжает смотреть куда-то впереди себя в пустоту даже под прямым взглядом минхо. только через пару минут он чувствует, что на него кто-то смотрит, и рассеянно оглядывается, будто вынырнув из известной только ему ментальной глубины, и смотрит на минхо. тот чуть приподнимает брови, едва заметно наклоняя голову к плечу — немой вопрос. что случилось? сынмин растерянно моргает и коротко улыбается — всё нормально — прежде чем отвернуться к чонину. это лживое «нормально» сочится из него, как из плохо зажившей раны, застывая недвижимой маской на лице, когда он думает, что на него никто не смотрит. но минхо смотрит — и видит. всегда видит. он решает не поднимать тему, пока они разъезжаются обратно по общежитиям, ограничиваясь лёгким похлопыванием по руке — его бессловесное, хэй, я тут — и сынмин возвращает ему такую же пустую неискреннюю улыбку, отворачиваясь к окну. минхо, конечно, мог бы надавить. он мог бы прокрасться к нему в спальню с допросом, заставить рассказать — но он только взглядом изнеженного на солнце кота провожает всех выходящих из кухни, останавливаясь ненадолго на сынмине, сосредоточенно пьющем молоко из стакана. он в своей дурацкой клетчатой пижаме выглядит совсем крошечным. сынмин под его взглядом оборачивается, и теперь его очередь бессловно спрашивать — что случилось? — ничего, — минхо только улыбается и пожимает плечами. — доброй ночи, сынминни. — спокойной ночи, хён, — сынмин салютует ему стаканом и ушлёпывает босыми ногами в коридор, оставляя минхо одного в слишком яркой кухне смотреть в тёмно-синие провалы окон. минхо мог надавить — но проблема в том, что он и так знает. точнее, догадывается. он сложил паззл задолго до того, как сынмин однажды рассказал ему сам, почему он не любит их редкие выходные вылазки в лотте ворлд. рассказал так буднично, будто зачитывал заметку из местной газеты, и это не он лечил спину ещё несколько месяцев. — почему ты не сказал мне сразу, сынминни? — ты его убил бы. минхо знает причину — он знает следствие. это могло бы быть отличной темой для шуток, если бы над этим кто-то смеялся. он мог подтрунивать над нелюбовью сынмина к обычному парку развлечений, если бы сам не был навязчивым до раздражения каждый раз, когда они ходили туда все вместе. всё, что от него требовалось — завладеть вниманием сынмина достаточно, чтобы он вылез из своей головы наружу и смог получать удовольствие от происходящего. и если для этого потребуется быть самым громким и невыносимым из них восьмерых (включая повязывание сынмину воздушного шарика на верёвочку от капюшона) — что ж, такова плата. будь минхо помоложе, он бы, возможно, устроил из этого сцену для стаффа, или даже поговорил с чаном — который, как он предполагает, до сих пор не в курсе всей ситуации, но минхо стал с годами умнее. своими разговорами он не добьётся ничего, кроме лишнего внимания, и если его личной задачей на съёмках будет необходимость быть самым несносным хёном на свете — отлично. когда минхо узнаёт, что съёмки будут проводиться ночью, чтобы шум стрэев в полном составе не распугал весь парк, он решает, что не отлипнет от сынмина, что бы ни происходило — и потому пару дней спустя смотрит на ворох меховых ободочков с такой злостью, будто они сделали что-то плохое ему лично. его расслабленное лицо не обманывает джисона, который подходит к нему, едва стафф выключает камеры, задумчиво крутя в руках свой пятнистый ободок с лапками. — снова теми же тропами, да? — а? — минхо не сразу понимает, что он говорит, но даже расслышав, только морщится. джисон вместо ответа поднимает свой ободок на уровень глаз. — а, нет, не из-за этого. — что-то случилось? — обеспокоенный голос джисона на секунду пробивает в нём трещину — может, хотя бы ему он может рассказать если не всё, но часть — но ему нужен кто-то, кто будет в команде сынмина, и минхо только мотает головой с усталой улыбкой. — нет, всё нормально. кроме этого, конечно, — он снимает свой собственный ободок с карикатурным отвращением — и джисон заливисто хихикает. складывая дважды два — ему нужен чанбин. он не будет задавать вопросов, думает минхо — и не ошибается. — бинни? — минхо ловит его до посадки в машину, оттягивая чуть вбок за радиус слышимости. — минхо-хён? — слушай. не спрашивай зачем, но если нас разделят, позаботься о сынмине, окей? — окей, — спокойно соглашается чанбин, хотя по его лицу заметно, что с языка чуть не соскользнуло «что случилось?» и видит вселенная, у минхо нет для него ответа. — от меня требуется что-то конкретное? — нет. просто позаботься, чтобы он не оставался один. хорошо? чанбин кивает — с серьёзным лицом, как будто ему поручили секретную миссию о которой не знает даже стафф — и разворачивается к машинам. в целом, минхо боялся, что будет хуже. и на редкость, когда ожидаешь худшего, всё проходит довольно неплохо — а их вопли в лотте ворлд слышал, наверное, весь сеул и его окрестности. он бросает короткие взгляды на сынмина — он смеётся со всеми и потухает снова, как только думает, что от него отвернулись взгляды и камеры. такой же пустой, чужой взгляд куда-то в пространство, будто он не смотрит никуда конкретно — и смотрит только в себя, блуждая в мелких водах сознания, чтобы вынырнуть с улыбкой, едва на него повернётся стафф. (чтобы угостить сынмина, когда он прямым шагом подходит к нему за едой, минхо не требуется получить эгьё, как с остальных. он бы отдал ему всю эту дурацкую коробку, лишь бы он улыбнулся так, чтобы улыбка коснулась и его глаз тоже) когда они собираются по домам, а стафф слишком занят упаковкой камер, чтобы смотреть за участниками, чанбин конспиративно подходит к нему и ловит за руку так же, как он его до начала этой ночи. — сделал всё, что мог, хён. но мне кажется, тебе стоит с ним поговорить. — о чём ты? — он выглядит так, будто его что-то тревожит. — я заметил, но, — минхо почти произносит «почему я», чем заслуживает укоризненный взгляд чанбина. — кто, кроме тебя? и минхо правда думает, что ему стоит в этот раз вмешаться в хрупкий мир ким сынмина, заставить его пустить плавать с собой в том омуте, в который он каждый раз уходит из реального мира — но он выглядит слишком уставшим. возможно, не время. возможно, не сейчас. возможно, когда они оба будут чувствовать себя лучше — и не будут падать с ног от изнеможения. минхо ждёт своей очереди в ванную, облокотившись на стену рядом с дверью, слушая плеск воды и тихий, протяжный выдох, похожий на задушенный стон. через мгновение дверь открывается — из неё призраком выходит сынмин, коротко бездушно улыбается и, отодвигаясь, жестом уступает ванную минхо. он рассеянно моргает, и с его чёлки вода капает на лицо — минхо бездумным движением отодвигает её с глаз. — отдыхай, — говорит он, и сынмин послушно кивает. он умывается и после трёт лицо полотенцем с такой силой, будто это приведёт его в чувство. за дверью слышны приглушенные пожелания спокойной ночи, тихие шаги — минхо выходит за ванной, только когда в коридоре воцаряется тишина. ему не спится — он смотрит в пустую темноту комнаты и думает. что он мог сделать, если бы знал с самого начала? мог бы он быть для сынмина тем, кто ему тогда был нужен? достаточно ли он сделал сейчас? или наоборот, он перешагивает тонкую грань между заботой и влезанием в чужую голову? вопросы перемешиваются между собой, как волны прибоя, нахлёстываясь одна на другую, где в итоге одним главным, повторяющимся, тихим, но неизбежным остаётся — достаточно ли я для него хорош? минхо так занят рефлексией, ворочаясь в резко ставшей неудобной кровати, что когда слышит какое-то копошение возле своей двери, то думает, что ему показалось. шорохи длятся секунд тридцать, будто кто-то замирает у дверной ручки, но не решается нажать на неё и открыть дверь — и после стихают с едва слышными осторожными босыми шагами прочь. минхо подскакивает с постели одним прыжком и, приоткрыв дверь, выглядывает в коридор — в кухне горит тусклый свет лампы над плитой, и в его оранжевом пятне бесцельно бродит очень длинная тень. минхо знает, что это сынмин, ещё до того как доходит убедиться сам — вот он ходит крошечными шагами туда-сюда возле холодильника, цедя ровными глотками холодный чай. — не спится? — минхо облокачивается на дверной проём, оставаясь в тени. сынмин ощутимо вздрагивает в плечах и испуганно оборачивается — но замечает минхо и шумно выдыхает. — ты меня испугал. — я такой страшный. ким сынмин? — подкрадись ко мне ещё раз, и я отвечу. — это вызов? — усмехается минхо, но сынмин не отвечает и, едва заметно мотнув головой, отворачивается, чтобы поставить бутылку на кухонную столешницу. — ты что-то хотел? — говорит он куда-то в кафель впереди себя, и минхо пользуется случаем, чтобы приблизиться к нему на пару шагов. — хочешь зайти? — отвечает он вопросом на вопрос, и сынмин оборачивается — он так удивлён, что у минхо колет под ребром от такой острой искренности — будто он правда не ожидал это услышать. минхо почти не надеется — но сынмин согласно кивает и позволяет взять себя за руку. его ладонь в руке минхо мягкая, безвольная — сынмин позволяет себя вести, словно заблудился и ждёт, что ему покажут дорогу. как будто сейчас ему вообще всё равно куда идти, если это не приведёт его в чащу леса. хотя им уже не приходится ютиться на тесной нижней кровати их двухэтажного монстра старого общежития, сынмин по привычке укладывается на бок на самом краю — минхо одним движением притягивает его к себе, как огромную непослушную собаку. сынмин рассеянно скользит прикосновением по пальцам минхо, оставшимся покоиться на его талии, но не говорит ничего, когда укладывает свою ладонь сверху. они лежат в тишине — только сынмин шуршит постелью, укладывая подушку под голову поудобнее и подгибая ноги под одеялом в попытке закрыться в кокон. может с кем-то другим это было бы дискомфортно, но не с сынмином — молчаливая тишина обволакивает их в защитный барьер от внешнего мира. сынмин говорит прежде, чем минхо решается задать вопрос. — спасибо, — простое и ёмкое, на грани шёпота. — за что? — зачем-то спрашивает минхо, хотя почти уверен в ответе, но как и прежде — ему нужно знать наверняка. — не делай вид, что не понимаешь, — сынмин впервые за последние дни тепло улыбается, и эта улыбка падает внутрь минхо тлеющим угольком. — чанбин-хён раза четыре спросил, как я себя чувствую, а всё что я сделал — единожды споткнулся на лестнице. — мой лучший боец, и тот провалился в искусстве стелса, — мягко усмехается минхо, улыбаясь в ответ. — ты вырос слишком большим, чтобы мог поместиться в поясную сумку. как ещё я мог проследить, что ты будешь в порядке? — но я в порядке, хён. минхо смотрит на него с укоризной, и сынмин вздыхает. — ладно, я не в порядке. но не настолько не в порядке, чтобы за мной приглядывать. — я заметил, ким сынмин. не думай, что я не видел. — нет, правда. сейчас всё не так, — сынмин осекается, и, прежде чем продолжить, придвигается к минхо, утыкаясь лбом ему в грудь. — сейчас у меня есть ты. его искренность обезоруживает минхо — он не знает, что ответить, только сдвигает ладонь с талии на спину, обнимая, успокаивающе поглаживая по ткани пижамы. всё хорошо. я здесь. теперь я здесь — и сынмин, кажется, улавливает его бессловесный сигнал, когда протискивается ладонью под локоть в ответном объятии. минхо целует его в висок — и застывает. — почему ты не расскажешь остальным, минни? — а есть ли смысл? я правда не думаю, что это уже имеет значение, — голос сынмина у самого сердца звучит глухо и грустно. — ты. ты имеешь значение. — хён, — нежно выдыхает сынмин со смущённым смешком. — я о другом. прошло столько времени, и уже ничего нельзя изменить. всё случилось так, как должно было. представь, как будет расстроен чан-хён, что он не сделал для меня ничего тогда. для него и остальных не будет существовать тот сынмин, который сейчас говорит им, что всё нормально. для них будет важен только тот сынмин трехлетней давности, который плакал от боли, лёжа на брусчатке лотте ворлд. я не хочу, чтобы это больше имело значение, понимаешь? — невозможно вечно говорить, что ты неуютно себя чувствуешь там из-за плохого самочувствия, сынминни. я не говорю, что это ложь, но — — я понимаю, о чём ты, хён. мы все друг с другом в чём-то не до конца откровенны, и эту часть своего прошлого я предпочитаю оставить себе. — но ты поделился со мной, — осторожно добавляет минхо, чуть отстраняясь, и сынмин отлипает от его груди со взъерошенными волосами. — это была минута слабости, — сынмин улыбается уголками губ. — и две бутылки соджу, если я правильно помню. — да. поверить не могу, что ты оторвался от поцелуев только чтобы рассыпаться брейкдауном на всю ванную. — я тебя ненавижу, — сынмин придвигается обратно — в темноте не видно, но минхо уверен, что от смущения у него горит шея. — никогда тебе больше ничего не расскажу. — мы оба знаем, что это неправда, ким сынмин, — минхо легонько дует ему в макушку и взъерошивает волосы рукой ещё сильнее. сынмин бормочет что-то нечленораздельное и затихает. они молчат несколько минут, и минхо прикрывает глаза, постепенно дрейфуя в сон — когда сынмин снова отодвигается, приставая и опираясь на локоть. — можно я останусь? — а что мне за это будет? — минхо приоткрывает глаза, и хитрая улыбка цветёт на его губах. — я тебя поцелую, — с очень серьёзным лицом отвечает сынмин, и минхо звонко хихикает. — что смешного? — ничего, — минхо качает головой, когда проскальзывает рукой на затылок сынмина и аккуратно тянет на себя. — иди сюда. сынмин целует его медленно, без жадности и напора — и едва слышно стонет на выдохе, когда минхо так же тягуче нежно раскрывается ему навстречу, притягивая к себе ближе, ближе — так что практически роняет на себя целиком. им завтра рано вставать, и, наверное, неплохо было бы всё-таки лечь спать — но ягодно-мятный вкус поцелуя сынмина на языке растворяет минхо в пространстве и времени. (и он заберёт себе всё без остатка)