Прочитай по губам

Энджел не без труда отбивал сыплющиеся на него градом удары. Он уже смирился, что спустя час похож на вымокшую мышь и бесполезно пытаться достать противника. В такие моменты все, что он мог сделать — это защищаться. К тому же у него не было права касаться Элисон, он запретил себе подходить к ней ближе, чем на метр. Маленькая и худенькая, она обходила его кругом, чтобы наносить стремительные удары, не останавливаясь ни на миг. Именно, не останавливаясь. Главное не останавливаться.  — Смена! — Крикнул учитель. Элисон склонила голову и улыбнулась. Все-таки сложно отрицать, что она просто очаровашка с чудесным характером и к тому же довольно умная. Энджел кивнул в ответ и мысленно пожалел своего следующего партнера — он не позволял себе подходить к Элисон, но это не значит, что он не мог выплеснуть свою ярость на кого-то еще. Скрестив тренировочные мечи с Эльдаром, можно было просто забыть обо всем и обрушить всю свою ненависть на парня. Тот не собирался просто блокировать атаки, и они сцепились, испытывая не меньше удовольствия, чем при обычном общении. Из-под шлема Эльдара выбились волосы — как бы тот ни старался покрепче затягивать ремни, это все равно происходило, поэтому все, что можно было сделать, это постараться не зацепиться за его длинный хвост. Эльдар был симпатичным, как раз во вкусе Энджела — высокий, с мягкими волосами по пояс, нежной улыбкой и немного девчачьим характером. Скорее всего, он даже иногда слушал попсу и изредка плакал от бессилия. Они были неплохими приятелями, Энджел был готов поспорить, что тот даже играл за обе команды. Скорее всего Энджелу бы хватило недели, чтобы урвать его первый поцелуй, но это было бы жестоко по отношению к Эльдару, и он предпочитал оставаться просто друзьями. Они дрались как дворовые псы — неуклюже, но с чувством. Начав промахиваться, они замерли на пару секунд, просто чтобы не упасть на глазах друг у друга и снова схлестнулись. Энджел смотрел за решетку шлема, туда, где чуть блестели глаза. Так на самом деле было легче угадывать движения, люди немного теряются, когда смотришь на них не скрываясь. Достаточно было маленького усилия, чтобы представить там, в удушливой темноте шлема, совсем другие глаза. Чужой, равнодушный взгляд. Энджел закружился, нанося беспорядочные, но сильные удары.  — Смена! Они с Эльдаром простились легкими кивками. Вся их небольшая группа по фехтованию всегда делилась на два ряда, которые стояли напротив друг друга, и по команде «смена» каждому ряду нужно было сдвигаться на одного партнера влево. Из-за этого противником становился только каждый второй человек в ряду. Энджел не имел ни малейшего понятия, для чего нужен был этот шахматный порядок, но был благодарен судьбе за возможность избежать встречи с причиной своего пребывания здесь. Нет, в какой-то мере это был его бойцовский клуб: возможность причинять боль и получать ее, это, безусловно, было прекрасно. Но было бессмысленно обманывать себя — он приходил сюда не ради этого. Энджел посмотрел вперед — на своего партнера. Светлые, почти водянистые, совсем не изысканные глаза. Они не должны были встретиться. В голове шумело. Что дальше? Все было рассчитано, все должно быть иначе. Уже была дана команда начинать, и он слегка наклонил голову в немом вопросе. Блять. Боже. Хотелось одновременно врезать ему, причем желательно рукой, чтобы касаться этой кожи, и одновременно стащить нахер этот шлем, прижать к стене и целовать. Поэтому Энджел скрестил оружие и рванулся вперед, выплескивая всю свою ненависть и желание, стараясь не думать о втором. Очень сложно не ненавидеть того, по чьей вине иногда хочется убить ни в чем неповинную Элисон — особенно когда этот человек не скрываясь пялится на нее почти все время. Того, кто так по-идиотски «просто хотел попробовать» и просто причину этого постоянного чувства, которое даже невозможно описать. Они были так близко, что это было бы похоже на объятье, если бы не разделявшие их тренировочные мечи. Запах. Чуть сладкий, теплый, знакомый до боли. Энджел ослабил хватку, позволяя оттеснить себя к стене. Такие быстрые, стремительные движения. Сколько бы времени ни прошло, он будет помнить. Сзади уже чувствовалась стена — да, Энджел отступал, игнорируя все удары — чем их больше, тем больше синяков останется на коже, и он, как ненормальный, будет нежно гладить их каждый раз, воспринимая как поцелуи. Кому сдалась эта чертова нежность, это уже было, но эти удары заставляли его дрожать. Эти лихорадочно блестящие глаза напротив, эти нездорово яркие губы, пот, скатывающийся по тонкой шее за край футболки. Боже. Блядь. Энджел готов был убить учителя, который резко объявил конец занятия. Хотя скорее благодарить, стоя на коленях — еще пара секунд и он бы застонал. Тогда пиши пропало этим полутора часам в неделю, которые он позволял себе, зная о своей зависимости. Все уже стаскивали шлемы, с наслаждением вдыхая спертый воздух спортзала. За окном было уже темно, но никто не торопился уйти — надо еще убрать снаряжение, напиться воды, наговориться. Энджел направился к рюкзакам, чтобы помочь сложить шлемы. К счастью, румянец можно было списать на прошедшее занятие — кто из них вообще сейчас не был мокрым и красным, — а вот другие особенности своего физического состояния можно было только спрятать. Стыдно было первые несколько раз, но сейчас Энджел уже смирился, нашел подходящие штаны и старался просто не задумываться об этом. С трудом впихнув все в один из рюкзаков, он счел свою миссию выполненной и направился к кулеру и раковинам. Ледяная вода хорошо помогала: он плескал ее себе в лицо до тех пор, пока челюсть не начало сводить. Стакан воды и вот он уже почти спокоен. Как раз вовремя — к воде стали подтягиваться и все остальные.  — А он тебя к стенке припер. Уделал, да? — С улыбкой спросил Эльдар, смотря ему в глаза. — Ничего, в следующий раз будут все сразу и каждый за себя, тогда мы его вместе и прищучим. Какая-то девочка, белобрысая и явно возбужденная, тут же заключила договор о сотрудничестве с Эльдаром и еще несколько минут беспрестанно трещала с притворным недовольством о том, как легко она была побеждена. Энджел понимал, что на неё не стоит злиться — чего уж скрывать, раз он сам запал на нарциссичного придурка, но все равно понимал, что теперь будет испытывать к этой девчонке неприязнь и легкое презрение. Себя за эту привязанность он презирал куда сильнее, сильнее чем того, из-за кого все это происходило. Но бедняжке все равно ничего не светит, — хотя оно и к лучшему, — Энджел точно знал, на чьи худые точеные ножки пялится их… наваждение? Страсть? Это звучит просто ужасно, как во всех этих бульварных романах по десять рублей за потрепанную книжку. Просто Энтони. Чертова Элисон, когда-нибудь он наберется смелости и извинится перед ней. «Прости, я ненавижу тебя, потому что ненавижу и хочу того, кто смотрит только на тебя». Звучит ужасно, зато честно. Энтони.  — Бро, ты чего? — Эльдар смотрел на него слегка обеспокоенно, наверное заметил легкую дрожь, которая неизбежно пробегала по телу, стоило назвать это имя. Поэтому Энджел предпочитал обходиться безликим «он», хотя и это уже почти не спасало. А может его выдала напряженная челюсть и стиснутые зубы — еще одна неизбежная реакция организма.  — Видимо, слишком много холодной воды, — ответил Энджел, — но не бойся, рядом с тобой мне грозит лишь пожар голубой…  — О, только не снова, — Эльдар спрятал лицо в ладонях. Он так мило смущается, ну разве не чудо? Оставалось еще немного времени, чтобы сходить в душ — к счастью, больше никто не рискует использовать эти кабинки, которым на вид лет двадцать, — а потом здание закроют, и нужно будет долго препираться с охранником, чтобы выйти. Размышляя таким образом, Энджел направился к раздевалкам. В женской уже кто-то был: оттуда послышался взрыв хохота, но потом кто-то шикнул, и о чем идет речь разобрать уже было нельзя. Основная причина, по которой он принимал душ — ненависть к грязи, даже если ее не было. А уж после напряженной тренировки душ был оправданной мерой. К тому же, приняв ледяной душ, можно было снять напряжение, а так же уйти последним, лишив себя шанса встретить кого-либо. Ладно, совершенно конкретного человека, но об этом лучше не думать. Энджел захватил полотенце и проскользнул в маленькую комнатку. Всего пара квадратных метров, почти все занято древним, пожелтевшим от времени поддоном. Он нехотя залез туда, сложив полотенце так, чтобы оно касалось пола только маленьким краешком, задвинул дешевую прозрачную шторку и включил воду, растворяясь в ощущении струй, бьющих по разгоряченной коже. Почти блаженство, нужно только закрыть глаза и ни о чем не думать. Ни о покрасневших губах, ни об одуряющем запахе, ни об ощущении разгоряченного тела в нескольких сантиметрах от него. Энджел тихо зарычал и вмазал кулаком по ледяной кафельной плитке. Больно, но зато теперь он может отвлечься от своей проблемы. Выкрутив правый кран, он еще пару минут постоял под ледяной водой и вылез.  — Черт. Он забыл чистую одежду. Только полотенце и тренировочная форма, которая влажным комком лежала на полу, и надевать ее не было ни малейшего желания. Он быстро вытерся, попутно легонько касаясь уже заметных синяков и обернул полотенце вокруг пояса. Не услышав гомона, Энджел понадеялся, что все уже убрались — видеть кого-то сейчас не хотелось, да и показываться без одежды в одном только полотенце желания не было. По костяшкам тоненькой струйкой стекала кровь, и Энджел вытер ее, проведя кистью по губам. Он вздрогнул, зайдя в раздевалку. Кто бы, блять, сомневался.  — Ты в порядке? — На секунду могло показаться, что это реально его беспокоит, и Энджел даже был склонен в это поверить. Потому что иногда просто очень хочется верить.  — Определенно. Нужно было просто пройти мимо и взять свои чертовы вещи, выйти из чертовой раздевалки, одеться в душевой, просидеть там минут двадцать, чтобы прийти в себя, свалить отсюда нахер и никогда не возвращаться. Он так и сделал — подошел, сказал «Поцелуй меня пожалуйста» и наклонился, чтобы найти одежду. Сверху упала чуть влажная футболка. Энджел стиснул зубы и втянул воздух. Иногда он готов был продать душу за то, чтобы ощущать этот запах, особенно когда лежал один в своей холодной постели и по памяти слегка надавливал на следы на коже. Маленькие гематомы становились похоже на целые галактики, если подождать пару дней — ровно столько же места они занимали в его жизни, грёбаные десятки килопарсек. В глазах слегка потемнело, а дыхание приятно перехватило. По всему телу прокатилась теплая волна. Внезапно ему стало очень хорошо. Было абсолютно плевать на маленькую Элисон, её не то что не хотелось убить — на нее было просто похуй, на белобрысую девчонку, на последствия, — он хотел того самого парня, кто год назад равнодушно и без извинений размазал его внутренний мир простым «Прости, я больше по девочкам. Влюбился. Пока». Он думал, что сдохнет тогда, натурально, на том самом клочке земли, когда впервые услышал эти слова. Потом думал — никогда, никогда не посвятит ему ни слов, ни чувств, ни мыслей — вырезал эти фразы на всем, до чего мог дотянуться. Все ради того, чтобы сейчас стоять перед ним на коленях и пытаться не упасть от недостатка кислорода и вкуса его губ. Энджел в очередной раз дергается и задевает грубую ткань чужих джинс. Вот оно. Его прошивает так сильно, что это, блять, больнее и острее чем когда-либо в жизни. Он поднимает голову и встречает взгляд потемневших глаз. Смотрят с легким удивлением — еще бы, он выглядит как обдолбанный с этими расширенными зрачками, неприлично ярким румянцем, растрепанными волосами, стоя на коленях в одном полотенце, еще влажный после душа. Он наклоняет голову. Губы искусанные, сейчас бы самому прикусить их до боли, стереть этим все прошлые касания и поцелуи. Снова бьет током, и Энджел дергается, встает, делает маленький шаг навстречу, чтобы стоять почти вплотную и шепчет так тихо, сипло, что, наверное, можно только прочитать по губам:  — Поцелуй меня. И он целует. Энджел сначала почти не верит в это, а потом вцепляется, как в последнюю соломинку. Он целует отчаянно, как в последний раз, — потому что это и будет последний раз, он знает, — крадет то, что принадлежит совсем не ему, чтобы потом вспоминать это каждую ненавистную ночь. Кладет руки на талию — руки ледяные, чужая кожа жжет и он, кажется, сейчас расплавится, растечется по грязному полу, — стискивает очень крепко, выпуская загнанную очень далеко злость. Костлявая сука, — можно все ребра пересчитать, что он и делает, пока кусает податливые мягкие губы, кажется, сдирая тонкую повреждённую кожу. Угловатый, нужно ощутить каждый миллиметр кожи, он почти ослеп от ярких, выжигающих внутренности, ощущений. Губы такие сладкие, — опять курит свои вишневые сигареты, — слишком приторные, и он прикусывает кожу. Вкус железа: кажется, все-таки пустил кровь и она смешивается с той, что осталась на щеке. Они оба пьют этот охуенный коктейль, и теперь они точно связаны. Энджел почти вскрикивает, когда холодные пальцы проходятся вдоль его позвоночника — он снова выгибается, готовый на все, что угодно, лишь бы это не кончалось. Он будет самым послушным, он забьет на всех его девок, на то, что им не о чем говорить, он будет носить ебаный ошейник, если ему будет позволено остаться. Хочется просто пропитаться им целиком, пока ещё может. По телу снова прокатывается волна, теперь нежности, и он ослабляет хватку, чтобы с благоговейным трепетом нежно покрывать легкими поцелуями шею, на мгновение задержаться на бешено бьющейся сонной артерии, спуститься ниже до самого ремня, расстегнуть его зубами. Энджел смотрит сверху вниз. Его не волнует, что полотенце уже почти ничего не скрывает, ему плевать на собственное возбуждение. Он просто —  — Хочу тебя, — голос хриплый, болезненный, — До дрожи, блять, нет, до смерти, так что трахни меня, пожалуйста, чтоб я сдох от переизбытка тебя. Больше не нужно ничего говорить — он чувствует крепкую хватку на шее, в глазах темнеет. Его жизнь вообще ему не принадлежит. В сущности, так было уже довольно давно, но сейчас, на краю сознания, это было безумно приятно — отдать кому-то эту свободу до конца, до дна. Энджел быстро глотает воздух, но в следующую секунду на его голову опускается рука, и его рот оказывается занят, и это, — он громко, пошло и глухо стонет, — дико правильно, он так безумно скучал по этой наполненности и по этому вкусу. Если он сейчас не кончит, это будет просто победой. Он заглатывает член до основания. Плевать на недостаток кислорода и на какой-то там рефлекс, у него сейчас единственный работающий инстинкт — подчиняться руке, которая так ритмично надавливает на его затылок, заставляя брать глубже и глубже. Выдыхая, он нехотя отстраняется, чтобы прожить еще хотя бы несколько минут. Вылизывает блестящую головку с наслаждением, с удовольствием, чувствует дрожь. Наверное, свою, но отчаянно хочется, чтобы это было взаимно и он спрашивает:  — Могу принять твою дрожь за комплимент? — Смотрит снизу вверх вверх, сидя на коленях, с губами в смазке — ну просто идеальная шлюха.  — Можешь.  — Сам разрешил. — Ухмыляется Энджел. Первый раз за день и так отчаянно, сумасшедше, что не понятно — это экстаз или истерика. Он просто растворился в этом. Непонятно было, сколько времени прошло, всё было через какую-то дымку, и Энджел просто растворялся в наслаждении, в другом человеке, в нём не осталось ничего личного, и он позволял делать с собой что угодно. Исступленно он шептал чьи-то строки: «Привиделось, как под кайфом мне размазанный и пьяный, я снова лежу на кафеле».  — Или это правда? Скажи, правда?  — Конечно.  — «Если честно? Если честно, мы как Читос и как Честер Если честно? Если честно, как Паоло и Франческа» —  — «Если честно, то метафор тут не счесть Отелло, Дездемона, Моника и всё в таком ключе». Он легонько потянул Энджела за волосы, и тот как зачарованный, поднялся. Нежно, губы были снова сладкими, без крови, и такими тонкими, как лепестки. Он целовался легко и спокойно, как будто это навсегда, как будто время замкнулось в этом мгновении. Растянулось перед тем, как вселенная схлопнется, — а она схлопнется, потому что больше ничего другого уже не может произойти, — и они целовались так сладко всю эту вечность.  — Люблю тебя, — Энджел сорвал голос и теперь почти говорил почти неслышно.  — Что?  — Люблю тебя, люблю тебя, — Кажется, он просто не мог заткнуться.  — Не слышу.

***

Выходя из этого наркотического трипа Энджел молча смотрел, как Энтони одевается. Он сказал это и ничего не почувствовал — запас чувств был просто исчерпан, внутри ничего не осталось и он был пустым, как осушенный бокал. Тот тихо шуршал одеждой, наверное, ему неловко было вот так трахнуть бывшего. Бывшего. Энджел посмаковал это слово и остался по-прежнему равнодушным. Ему нечего было сказать. Нет, наверное, было что, но не парню напротив. Какой идиот привязал его так крепко к человеку, к которому он в сущности равнодушен? А если и не равнодушен, то испытывает искреннюю неприязнь — и посильнее, чем к белобрысой. Ее просто жаль.  — Так чем ты занимаешься? — Энтони откашлялся. Его волосы неопрятно свисали, а нос, довольно большой, немного покраснел. Энджел смерил его взглядом целиком. Худой, а животик появился, — с удивлением и смехом заметил он.  — Пишу. Детективы, научные статьи, порно, тексты на сайты. Прайс: один хороший секс за одну хорошую статью.  — Хах. Ну, вот тебе референс.  — Да, я воспользуюсь, спасибо, — Энджел улыбнулся, но мягко и просто, — Но придется многое отредактировать. Знаешь, этот обычный неловкий подростковый секс в непредназначенных для этого местах… Превратим его в что-то стоящее. Энтони не ответил, он смотрел на часы и вряд ли вообще что-то слышал.  — Мне нужно идти, а то не выпустят еще. Чудо, что нас вообще не нашли — он улыбнулся этой своей педиковатой улыбкой, от которой теряли голову девочки.  — Иди. О чем нам с тобой трахаться? Поймав странный взгляд Энтони, — то ли удивленный, то ли оскорбленный, — он снова заулыбался.  — Хочешь шутку?  — Нет, спасибо. Он будет ждать. Будет ждать, пока это пройдет. Он справился год назад, он прошел через любовь, ненависть и равнодушие. Он переступит презрение и это нечеловеческое притяжение, он будет просто смеяться и будет счастлив.