Выполненное обещание
16 июня 2022 г., 15:18
Порой это так странно — замечать за собой, что вечно ждёшь кого-то, чего-то… Ищешь повод доказать свою значимость, получить хоть единый намёк на взаимность, когда так быть не должно. Разве это правильно — ждать оттепель в начале зимы?
И Уилл понимает, что, боже, неправильно. А с Майком почему-то иначе вообще не получается.
Если честно, просто перестало получаться иначе. Раньше было взаимно, без ожиданий, без лишних просьб. Сейчас лишь… Пустота. Ничего.
Ничего — со стороны Майка, но всё — со стороны Уилла.
Почему каждый раз получается так? Почему нельзя просто сдаться — нет, просто отпустить парня? Отпустить того, кто заставляет тебя метаться, выбирать из двух зол меньшее: остаться с дырой в груди, тяжестью на сердце или выбрать шаткую, призрачную надежду?
Уилл понимает, что он уподобился верному псу, ждущему от хозяина проявления любой ласки. Любой — абсолютно. Каждая холодность, отстранённость — ничто. Ничто по сравнению с каждой тёплой улыбкой, адресованной лишь ему; с каждым искренним извинением, где лишь один должен исправиться, но почему-то этого не делает. А другой… Терпит. Даёт шанс. Надеется. Отчаянно желает.
Чувства к Майку способны принести лишь одни неприятности обоим — и Уилл прекрасно это понимает. Он усложняет, портит их дружбу — всё то, что от неё осталось. Очевидно, что дружбы как прежде уже не будет. О какой вообще дружбе может идти речь, если Уилл так сильно, так долго любит Майка, что не помнит, как можно этого не делать. Он будто лет тридцать не слышал свой родной язык, переехав в другую страну, — отголоски прошлого остались в воспоминаниях, но… Всего лишь.
И каждый раз, приходя к одному и тому же выводу, он разочаровывается в себе настолько сильно, что… Уилл не хочет вспоминать о всех тех моментах, когда подступающие слёзы и ком в горле мешали ему сохранять всякое спокойствие и хладнокровие — притворяться не получалось и получаться уже не будет.
Уилл не хочет вспоминать о том, как он лежал, уткнувшись в подушку, и тихо плакал от своего бессилия как-либо вырвать из сердца намертво приросшего к нему некогда лучшего друга, что мешает ему жить с каждым днём всё сильнее и сильнее.
Уилл не хочет вспоминать о всех заполненных Майком страницах скетчбука, о написанных на скорую руку подобиях хокку и о всём том, что как-либо связано с проклятым Уилером.
Уилл просто не хочет вспоминать о нём! Но не может: каждую встречу смотрит так, будто у него последняя стадия онкологии, и только Майк способен его исцелить; смотрит так, будто знает, что только Майк может избавить его от всех проблем — от мыслей, которые с каждым разом становилось всё сложнее и сложнее вытравить из головы.
***
Когда Байерсы переезжают, Уилл заметно мрачнеет. Первое время всё меньше и меньше контактирует с родными, чаще обычного слушает музыку или что-то рисует, почти всё время проводит в собственной комнате. Джойс, Джонатан и Джейн уверены — это из-за переезда; из-за того, что почти все друзья остались в Хоукинсе. Однако сам Уилл понимает, что это из-за отсутствия Майка рядом. А потом… Проходит время. И Уилл чувствует себя лучше, действительно лучше: думает о Майке гораздо меньше, вливается в изменившийся ритм жизни и ждёт. Не признаётся себе, но ждёт каждой встречи с другом, каждого звонка или письма, что от него постоянно получает Джейн, но так и не дожидается он. Отчаянно желает, чтобы тот снова наполнил его жизнь чем-то важным. Чем-то, что может дать только он. И это «чем-то» — он сам, Майк Уилер. Когда он уже уверен в том, что прекрасно справляется без Майка, что ему не больно и что он его отпустил, разлюбил — он узнаёт о том, что тот приезжает на весенние каникулы. И тогда становится по-настоящему плохо: все забытые, как он думал, эмоции и чувства оказываются лишь хорошо приглушёнными. Тщательно маскируемые им самим, они прорываются наружу, возвращаются даже в большем объёме. Его снова накрывает вся эта волна чувств, переживаний и… Чего-то нового. Чего-то, что Уилл может назвать надеждой. Он тратит почти всё свободное время на картину, которую хочет подарить другу при встрече; в которую он вкладывает столько смысла, сколько, с горечью думается ему, его друг и не вкладывает в собственные отношения с Джейн, ведь его… Его чувства были с ним с самого детства, зрели в нём невыносимо долго, и это не просто сводило с ума. Это медленно убивало. И он заканчивает вовремя. Берёт её с собой в аэропорт, затем таскает весь день после неудачного воссоединения, хватает её в последний момент в импровизированное «путешествие» в Хоукинс. Потому что надежда действительно умирает последней, Уилл верит в это — откуда-то знает.***
Сейчас вся их небольшая компания из четырёх человек вполне весело и стремительно двигается по направлению в Хоукинс. Не то чтобы времени у них было хоть отбавляй, однако иногда его всё же хватало на недолгие перерывы и на пару часов сна — в любом случае было темно, а Аргайл вечно пытался закурить, что автоматически делало единственным водителем Джонатана, которому тоже требовался отдых. Как раз в один из таких перерывов на сон, когда они остановились не совсем далеко от трассы, чтобы не стоять на ней и не привлекать лишнее внимание, Уиллу не спалось — то ли от переживаний, то ли от страха неизвестности, то ли оттого, что Майк сначала ворочался рядом с ним, а потом и вовсе встал и вышел из фургона. Прошло, по его подсчётам, минут двадцать. Майк всё не возвращался, а лежать без сна, слушая храп его брата или Аргайла, не хотелось от слова совсем. И тогда Уилл… переводит взгляд на свёрнутую в его рюкзаке картину — понимает, что так и не вручил её Майку. Понимает, что это его шанс — сказать всё то, что он чувствовал по отношению к нему непозволительно долго, сказать всё — и наконец перестать молчать. Перестать гадать, расстраиваться и чувствовать себя отвратительно то ли из-за Майка, то ли из-за себя самого. Чуть ли не каждый день. Он аккуратно, чтобы не разбудить ребят, поднимается со своего места, берёт картину и выходит из фургона. Видит недалеко сидящего друга, смотрящего куда-то вдаль, — впрочем, кроме ночного неба с не таким уж и большим количеством звёзд и пустыни ничего видно особо и не было. Парень делает вдох и вместе с ним шаг вперёд — к Майку. Затем ещё один, ещё и… — Вид здесь так себе, — садится справа от друга, кладя картину с противоположной от него стороны. Вдруг она вообще не понадобится — после стольких попыток просто-напросто начинаешь сомневаться, повезёт ли в этот раз. — Точно бы не стал рисовать пейзаж, — усмехается, прикрывая глаза и медленно выдыхая. — Да уж, в Индиане поживописней, — соглашается Майк, медленно переводя взгляд на сидящего рядом парня. — Тоже не спится? — в ответ получает лишь кивок. — Снова кошмары? — делает предположение, немного встревоженно хмурясь. Что, если это опять что-то, связанное с Изнанкой? — Всё в порядке, Майк. Ты вышел, и я проснулся от скрипа, — ему серьёзно начинает казаться, что этот диалог станет одним из тех, в которых они подбирались к обсуждению чувств друг к другу слишком близко, но так и не добирались до самого конца: вот они обсуждают какую-то ерунду, потом ненадолго приоткрывают душу, а потом — ничего. Разговор либо кончается сам, либо их прерывают, а они снова не поговорили так, как надо. — Извини, что разбудил, — отвечает, медленно переводя взгляд с друга на свёрток бумаги, который тот снова зачем-то взял с собой. — Это та картина, над которой ты работал в последнее время? Почему ты не оставил её дома? — хмурится, действительно не улавливая никакой взаимосвязи. Уилл рисует с детства, ему это свойственно. Но вот так носиться с одной и той же картиной — нет. Особенно, когда он берёт её с собой, сбегая из дома, ведь она явно не является вещью первой необходимости в путешествии на колёсах. Ещё и Эл в одном из своих писем упомянула, что она «для кого-то, кто ему нравится». Бред какой-то. — Она… в некотором смысле важна для меня. Она… — пытается подобрать слова, но понимает, что он снова недоговаривает, снова уходит от ответа, снова лжёт. Снова идёт на попятный, снова теряет шанс рассказать о своих чувствах. Так дело точно не пойдёт — в конце концов, он хочет признаться или наплести какую-то ерунду, как это было в аэропорту в первый раз? Уилл делает очередной вдох. Неровно выдыхает, продолжая: — По правде говоря, она должна была стать моим подарком тебе, но я не набрался смелости отдать её в аэропорту, — выпаливает на одном дыхании, тут же отводя взгляд от друга. И вручает ему картину. Без каких-либо лишних слов. Когда Майк разворачивает её, Уилл считает каждую секунду и в такт — бешеное биение собственного сердца. Потому что он знает: Майк поймёт. Поймёт всё правильно, ведь сейчас это стало чересчур очевидным, чтобы спутать или списать на что-то другое. Когда Майк рассматривает её, Уилл считывает каждую реакцию друга — интерес, удивление и… — Уилл?… — тихо зовёт его по имени, медленно проводя пальцами по рисунку. Пытается рассмотреть каждый мазок. — Это?… — только и может выдавить он, на что его другу остаётся лишь кивнуть в подтверждении. — Думаю, мои чувства к тебе были со мной чуть ли не всё время нашего знакомства, просто осознал я их не сразу, — неуверенно начинает он. Говорить о своих чувствах для него было немного затруднительно, ведь легче — изобразить на бумаге, найти что-то общее в музыке или же вовсе в какой-то подаренной вещи, в каких-то действиях и так далее. Но говорить, тем более Майку, к которому он всё это чувствует, — сложнее в сотни — нет, в тысячи раз. Особенно в такой ситуации, когда любая негативная эмоция с чужой стороны будет подобна выстрелу в грудь. — Ты был рядом с самого детского сада, и почти единственный оставался со мной во все тяжёлые для меня времена, не оставлял даже когда я был в Изнанке или одержим одним из тех чудищ, о которых мы когда-то знали лишь из «Подземелий»… И, я думаю, у меня никогда не было никого ближе тебя: мы делились друг с другом самым сокровенным и понимали друг друга лучше, чем кто бы то ни было, — всё же набирается сил и смотрит прямо в глаза Майку, не прекращая говорить, откуда-то нашедший смелость сказать всё это в принципе: — Но в один момент всё начало рушиться, — хмурит брови, явно не желая задеть своего друга следующей репликой, но она просто рвётся из него, заставляя сказать то, что так давно рвётся наружу. — Ты обещал мне, что мы сойдём с ума вместе. Так почему я — единственный, кто действительно сошёл с ума? Кто всегда сходил с ума из-за тебя, Майк? — чувствует, как слёзы медленно появляются на его глазах, не позволяя видеть всё перед собой так же чётко, как прежде. Он наконец сказал это. Сказал всё. И он явно не ожидал, что его обнимут. Сожмут в объятиях так крепко, как, думалось ему, не сожмут снова уже никогда. — Уилл, нет, всё совсем не так, — он слышит, как голос его друга немного дрожит — будто тот тоже сейчас заплачет. — Я… Действительно вёл себя, как полнейший мудак в последнее время, но я не соврал тогда, на Хэллоуин, когда сказал ту вещь про «сойдём с ума вместе», — почти что шепчет последнюю фразу, не в силах больше контролировать свой голос полностью. — Я тоже, чёрт возьми, вляпался в тебя по уши, Уилл, слышишь? — разрывает объятие, перемещая свои руки на чужие плечи и смотря не прямо в глаза, а в душу. Напротив лишь неверящий и удивлённый до безумия взгляд. — Мне было страшно признаться, страшно от своих чувств и мыслей, ведь так не должно было быть, но почему-то это не проходило. Почему-то ни моя так и не переросшая в любовь привязанность к Эл, ни время, ни расстояние не помогли. Я правда был придурком, я не заслуживал и всё ещё не заслуживаю такого человека, как ты, Уилл, рядом с собой, но если есть хоть один-единственный шанс,— подбирает нужное слово, — исправиться, стать лучше в твоих глазах — я готов на всё… — и окончательно переходит на шёпот: — Ведь что угодно и кто угодно, но ты уже просто часть меня самого. И Уилл Байерс не верит тому, что слышит. Он не верит тому, что он не спит. Он не верит в то, что это его измерение, ведь он уже и так побывал в двух. И он не верит в то, что Майк Уилер отвечает ему взаимностью. Должно быть, что-то из его мыслей отражается на его лице, потому что Майк, всё ещё немного растерянный и ждущий ответа, слегка потрясывает его за плечи. — Уилл?… На что он лишь начинает смеяться. Так легко, как не смеялся никогда за последние годы, и не думал, что вообще будет. Он не понимает, куда и каким образом делись все силки, что до этого момента обвивали и сдавливали его сердце всё это время, мешая жить. И он чувствует, насколько становится в одно мгновение просто — дышать, улыбаться и смеяться. И он готов поклясться: это один из лучших моментов в его жизни. — Похоже, я действительно свихнулся, Майк. И я правда рад, что на этот раз не один. Так они и сидят — смеясь и улыбаясь друг другу, пока через две минуты проснувшиеся Джонатан и Аргайл не зовут их обратно. Им ещё многое предстоит — и хорошо, что теперь они по-настоящему вместе.
