Новеллы летних ночей

Август прошлого года я провёл в Италии, в одном из тех местечек на берегу озера, что так укромно притаились среди белых вилл и темных деревьев. Даже в самые шумные весенние дни, когда толпы туристов из разных мест наводняют узкую полоску берега, в городе царят мир и покой, а теперь, в августовский зной, это была сама тишина, солнечная и благоухающая. Отель был почти пуст, — немногочисленные обитатели его с недоумением взирали друг на друга, не понимая, как можно избрать местом летнего отдыха этот заброшенный уголок, и каждое утро, встречаясь за столом, изумлялись, почему никто до сих пор не уехал. Меня особенно удивлял один уже немолодой человек, чрезвычайно представительный и элегантный, нечто среднее между английским лордом и парижским щеголем. Он не занимался водным спортом и целые дни просиживал на одном месте, задумчиво провожая глазами струйку дыма своей сигареты или перелистывая книгу. Два несносно скучных, дождливых дня и явное дружелюбие этого господина быстро придали нашему знакомству оттенок сердечности, которой почти не мешала разница в годах. Кореец по рождению, воспитывающихся во Франции, а затем в Англии, человек, никогда не имевший определённых занятий и вот уже много лет — постоянного места жительства, он — в высоком смысле — не знал родины, как не знают ее все рыцари и пираты красоты, которые носятся по городам мира, алчно вбирая в себя все прекрасное, встретившееся на пути. По-дилетантски он был сведущ во всех искусствах, но сильнее любви к искусству было аристократическое нежелание служить ему; он взял у искусства тысячу счастливых часов, не дав ему взамен ни одной секунды творческого огня. Жизнь таких людей кажется ненужной, ибо никакие узы не привязывают их к обществу, и все накопленный ими сокровища, которые слагаются из тысячи неповторимых и драгоценных впечатлений, — никому не завещанные, обращаются в ничто с их последним вздохом. Однажды вечером, когда мы сидели перед отелем и смотрели, как медленно темнеет светлое озеро, я заговорил об этом. Тэхён улыбнулся: — Быть может, вы не так уж неправы. А впрочем, я не дорожу воспоминаниями. Пережитое пережито в ту самую секунду, когда оно покидает нас. Поэзия? Да разве она тоже не умирает через двадцать, пятьдесят, сто лет? Но сегодня я расскажу вам кое-что; на мой взгляд, это послужило бы недурным сюжетом для новеллы. Давайте пройдемся, Намджун. О таких вещах лучше говорить на ходу. Мы пошли по чудесной дорожке вдоль берега. Вековые кипарисы и развесистые каштаны осеняли ее, а в просветах между ветвями беспокойно поблескивало озеро. Вдалеке, словно облако, белел город, мягко оттененное неуловимыми красками уже скрывшегося солнца, а высоко-высоко над темным холмом в последних лучах заката алмазным блеском сверкала кровля виллы. Чуть душноватая теплота не тяготила нас; будто ласковая рука, она нежно обнимала тень, наполняя воздух ароматом невидимых цветов. Мой спутник нарушил безмолвие: — Начну с признания. До сих пор я умалчивал о том, что уже был здесь в прошлом году, именно здесь, в это же время года, в этом же отеле. Мое признание, вероятно, удивит вас, особенно после того, как я рассказал вам, что всю жизнь избегал каких бы то ни было повторений. Так слушайте. В прошлом году здесь было, конечно, так же пусто, как и сейчас: тот же самый господин из Милана целыми днями ловил рыбу, а вечером бросал ее обратно в воду, чтобы снова поймать утром; затем две старые англичанки, тихого и растительного существования, которых никто не замечал; потом красивый молодой человек с очень милой бледной девушкой — я до сих пор не верю, что они муж и жена, уж слишком они любили друг друга. И, наконец, корейское семейство: пожилая, ширококостая особа с волосами соломенного цвета, некрасивыми, грубыми движениями, колючими стальными глазами и узким — словно его ножом прорезали — злым ртом. С нею была ее сестра — да, бесспорно сестра, — те же черты, но только расплывшиеся, размякшие. Они проводили вместе весь день, но не разговаривали между собой, а молча склонялись над рукодельем, вплетая в узоры всю свою бездумность, — неумолимые парки душного мира скуки и ограниченности. И с ними был молоденький парень лет шестнадцати, сын одной из них, не знаю, чей именно; угловатая незавершённость его лица и фигуры уже сменялись мужественным силуэтом. В сущности, он был некрасив — слишком худ, слишком незрел и, конечно, безвкусно одет, но в нем угадывалось какое-то трогательное, беспомощное томление; большие глаза, полные темного огня, испуганно прятались от чужого взгляда и поблескивали мерцающими искорками. Он тоже повсюду носил с собой рукоделье, но руки его часто медлили, пальцы замирали над работой, и он сидел тихо-тихо, устремив на озеро мечтательный, неподвижный взгляд. Не знаю, почему это так хватало меня за душу. Быть может, мне просто приходила на ум банальная, но неизбежная мысль, которая всегда приходит на ум при виде увядшей матери рядом с цветущим сыном — человека и его тени, — мысль о том, что в каждом юном лице уже таятся морщины, в улыбке — усталость, в мечте — разочарование. А может быть, меня просто привлекало это неосознанное, смятенное, бьющее через край томление, та неповторимая, чудесная пора в жизни парня, когда взгляд его с жадностью устремляется на все, ибо ещё нет того единственного, к чему он прицепится, как водоросли к плавучему бревну. Я мог без устали наблюдать его мечтательный, влажный взгляд, бурную порывистость, с которой он ласкал каждое живое существо, будь то кошка или собака, беспокойство, которое заставляло его браться сразу за несколько дел и ни одно не доводить до конца, лихорадочную поспешность, с которой он по вечерам проглатывал жалкие книжонки из библиотеки о отеля или перелистывал два расстрепаных, привезенных с собой томика стихов. Гете и Баумбаха… Почему вы улыбаетесь? Я извинился и объяснил:  — Видите ли, меня рассмешило это сопоставление. Гете и Баумбах¹. — Ах, вот что! Конечно это несколько смешно. А с другой стороны — ничуть. Поверьте, молодым в этом возрасте совершенно безразлично, какие стихи они читают — плохие или хорошие, искренние или лживые. Стихи — лишь сосуды, а какое вино — им плевать, ибо хмель уже в них самих, прежде чем они пригубят вино. Так и этот парень был полон смутной тоски, это чувствовалось в блеске глаз, в дрожании рук, в походке, робкой, скованной и в то же время словно окрылённой. Видно было, что он изнывает от желания поговорить с кем-нибудь, поделиться чрезмерной полнотой чувств, но вокруг не было никого — одно лишь одиночество, да стрекотание птиц слева и справа, да холодные, бесстрастные взгляды обеих женщин. Бесконечное сострадание охватывало меня. И все же я не решался подойти к нему. Во-первых, что для молодого парня в подобные минуты такой старик, как я? Во-вторых, мой непреодолимый ужас перед всякими семейными знакомствами и особенно с пожилыми мещанками исключал всякую возможность сближения. И тут мне пришла в голову довольно странная мысль, — я подумал: вот передо мной молодой, неопытный, неискушенный парень, как я узнал позднее, его звали Чонгук; наверное, он впервые в Италии, который, благодаря англичанину Шекспиру, никогда здесь не бывавшему, считается в Корее родиной романтической любви, страной Ромео, таинственных приключений, оброненных вееров, сверкающих кинжалов, масок, дуэний и нежных писем. Он, конечно, мечтает о любви, а кто может постичь подростковые мечты, эти белые, лёгкие облака, постепенно загораются к вечеру более жаркими красками — сперва розовеют, потом вспыхивают ярко-алым огнем. Ничто не покажется ему неправдоподобным или невозможным. Поэтому я и решил изобрести для него таинственного возлюбленного. В тот же вечер я написал ему длинное письмо, исполненное самой смиренной и самой почтительной нежности, туманных намеков и… без подписи. Письмо, ничегошеньки не требовавшее и ничего не обещавшее, пылкое и в то же время сдержанное — словом, настоящее любовное письмо из романтической поэмы. Зная, что, гонимый смутным волнением Чонгук всегда первым выходит к завтраку, я засунул письмо в его салфетку. Настало утро. Я наблюдал за ним из сада, видел его недоверчивое удивление, внезапный испуг, видел, как лёгкий румянец залил его щеки и шею, как он беспомощно оглянулся по сторонам, как он поспешно, воровским движением спрятал письмо и сидел растерянный, почти не прикасаясь к еде, а потом выскочил из-за стола и убежал подальше, куда-нибудь в тенистую, безлюдную аллею, чтобы прочесть таинственное послание… Вы хотели что-то сказать? Очевидно, я сделал невольное движение, которое мне и пришлось объяснить: — А не было ли это слишком рискованно? Неужели вы не подумали, что он попытается разузнать или, наконец, просто спросит у кельнера, как попало письмо в салфетку. А может быть, покажет его матери? — Ну конечно, я об этом подумал. Но если бы вы видели этого парня, это боязливое милое существо, видели, как он со страхом озирался по сторонам, стоило ему случайно заговорить чуть громче, — у вас бы отпали все сомнения. Есть парни, чья стыдливость настолько велика, что с ними можно поступать как вам заблагорассудится, ибо они совершенно беспомощны и скорее снесут все что угодно, чем доверятся кому-нибудь. Я с улыбкой наблюдал за ним и радовался тому, что моя игра удалась. Но вот он вернулся — и кровь застучала у меня в висках. Это был другой парень, другая походка. Он шёл смятенно и взволнованно, жаркий румянец заливал его лицо, очаровательное смущение сковывало шаги. И так весь день. Его взгляд устремлялся к каждому окну, словно там ждала его разгадка, провожал каждого, кто проходил мимо, и однажды упал на меня, но я от него уклонился, боясь выдать себя даже движением век; но и в это кратчайшее мгновение я почувствовал такой жгучий вопрос, что почти испугался и снова, как много лет назад, понял, что нет соблазна сильнее, губительнее и заманчивее, чем зажечь первый огонь в глазах юноши. Потом я видел, как он сидел между матерью и тёткой, видел его сонные пальцы, видел, как он по временам судорожно прижимал руку к ноге, — без сомнения, он спрятал там письмо. Игра увлекла меня. Вечером я написал ему второе письмо, и так все последующие дни; мне доставляло своеобразное удовольствие описывать в своих посланиях чувства влюбленного юноши, изображать нарастание выдуманной страсти; это превратилось для меня в увлекательный спорт, — то же самое, вероятно, испытывают охотники, когда расставляют силки или заманивают дичь под выстрел. Успех мой превзошел всякие ожидания и даже напугал меня; я уже хотел прекратить игру, но искушение было слишком велико. Походка его стала лёгкой, порывистой, танцующей, лицо озарилось трепетной, неповторимой красотой, самый сон его, должно быть, стал лишь беспокойным ожиданием письма, потому что по утрам черные тени окружали его тревожно горящие глаза. Чонгук даже начал заботиться о своей наружности, вкалывал в волосы цветы; беспредельная нежность ко всему на свете исходила из его рук, в глазах стоял вечный вопрос; по тысячам мелочей, разбросанных в моих письмах, он догадывался, что их автор где-то поблизости, — незримый Ариэль², который наполняет воздух музыкой, парит рядом с ним, знает его самые сокровенные мечты и все же не хочет явиться ему. Он так оживился в последние дни, что это превращение не ускользнуло даже от его туповатых спутниц, и они не раз, с любопытством посматривая на его подвижную фигурку и расцветающие щеки, украдкой переглядывались и обменивались добродушными усмешками. Голос его обрёл звучность, стал громче, ниже, смелей, в горле у него что-то трепетали, словно песня хотела вырваться ликующей трелью, словно… Я вижу вы опять улыбаетесь. — Нет, нет, продолжайте, пожалуйста. Я только подумал, что вы прекрасно рассказываете. Прошу прощения, но у вас просто талант, и вы смогли бы выразить это не хуже, чем любой из наших писателей. — Вы, очевидно, хотите осторожно и деликатно намекнуть мне, что я рассказываю, как ваши немецкие новеллисты — напыщенно, сентиментально, растянуто, скучно. Вы правы, постараюсь быть более кратким. Марионетка плясала, а я уверенной рукой дёргал за нитки. Чтобы отвести от себя малейшее подозрения — ибо иногда я чувствовал, что его взгляд испытующе останавливается на мне, — я дал ему понять, что автор письма живёт не здесь, а в одном из соседних курортов и ежедневно приезжает сюда на лодке или пароходом. И после этого, как только раздавался колокол прибывающего парохода, он под любым предлогом ускользал из-под материнской опеки, забираясь в какой-нибудь уголок на пристани и, затаив дыхание, следил за приезжающими. И вдруг однажды — стоял серый, пасмурный день, и я от нечего делать наблюдал за ним — произошло нечто неожиданное. Среди других пассажиров с парохода сошел красивый молодой человек, одетый с той броской элегантностью, которая отличает молодых юнош, он оглянулся вокруг, и взгляд его встретился с отчаянным, зовущим взглядом парня. И тут же его робкую улыбку затопила яркая краска стыда. Молодой человек приостановился, посмотрел на него внимательнее — что, впрочем, вполне вероятно, когда тебя встречают таким страстным взглядом, полным тысячи невысказанных признаний, — и, улыбнувшись, направился к Чонгуку. Уже не сомневаясь в том, что он и есть тот, кого он так долго ждал, он обратился в бегство, потом пошел медленней, потом побежал, то и дело оглядываясь: извечный поединок между желанием и боязнью, страстью и стыдом, поединок, в котором слабое сердце всегда одерживает верх над сильной волей. Незнакомый парень, явно осмелев, хотя и не без удивления, поспешил за ним, почти догнав — и я уже со страхом предвидел, что сейчас все смешается в диком хаосе, как вдруг на дороге показались его мать и тетка. Парень бросился к ним, как испуганный птенчик, молодой человек предусмотрительно отстал, но Чонгук обернулся, и они ещё раз обменялись призывными взглядами. Это происшествие чуть не заставило меня прекратить игру, но я не устоял перед соблазном и решил воспользоваться этим так кстати подвернувшимся случаем; вечером я написал ему особенно длинное письмо, которое должно было подтвердить его догадку. Меня забавляла мысль ввести в игру вторую марионетку. Наутро я просто испугался — все его черты выражали сильнейшее смятение. Счастливая взволнованность уступила место непонятной мне нервозности, глаза покраснели от слез, какая-то тайная боль терзала его. Само его молчание казалось подавленным криком, скорбно хмурился лоб, мрачное, горькое отчаяние застыло во взгляде, в котором именно сегодня я ожидал увидеть ясную, тихую радость. Мне стало страшно. Впервые в мою игру вкралось что-то неожиданное, марионетка отказалась повиноваться и плясала совсем иначе, чем я того хотел. Игра начала пугать меня, я даже решил уйти на весь день, чтобы не видеть упрека в его глазах. Вернувшись в отель, я понял все: их столик не был накрыт, они уехали. Ему пришлось уехать, не сказав тому парню ни слова, он не мог открыться своим домашним, вымолить у них один день, хотя бы один час; его вырвали из сладких грез и увезли в какую-нибудь жалкую провинциальную глушь. Об этом я и не подумал. До сих пор тяжким обвинением пронизывает меня этот его последний взгляд, этот взрыв гнева, муки, отчаяния и горчайшей боли, которым я — и, быть может, надолго — потряс его жизнь. Он умолк. Ночь шла за нами, и полускрытый облаками месяц изливал на землю странный, мерцающий свет. Казалось, что и звёзды, и далёкие огоньки, и бледная гладь озера повисли между деревьями. Мы безмолвно шли дальше. Наконец, мой спутник нарушил молчание: — Вот и все. Ну чем не новелла? — Не знаю, что вам сказать. Во всяком случае, это интересная история, я сохраню ее в памяти вместе со многими другими. Очень вам благодарен за ваш рассказ. Но назвать его новеллой? Это только превосходное вступление, которое, пожалуй, могло бы побудить меня на дальнейшее. Ведь эти люди — они едва только успевают соприкоснуться, характеры их не определились, это предпосылки к судьбам человеческим, но ещё не сами судьбы. Их надо бы дописать до конца. — Мне понятна ваша мысль. Дальнейшая жизнь молодого парня, возвращение в захолустный городок, глубокая трагедия будничного прозябания. — Нет, даже и не это. Главный герой больше не занимает меня. Молодые люди в этом возрасте мало интересны, как бы значительны они ни казались самим себе, все их переживания надуманны и потому однообразны. Паренек в свое время жениться за добропорядочную девицу, а это происшествие останется самой яркой страницей его воспоминаний. Нет, он меня не занимает. — Странно. А я не понимаю, чем вас мог заинтересовать тот молодой незнакомец. Такие мимолётные пламенные взоры выпадают в юности на долю каждого; большинство этого просто не замечают, другие — скоро забывают. Надо стараться, чтобы понять, что это, быть может, и есть самое чистое, самое прекрасное из всего, что дарит жизнь, что это святое право молодости. — А меня интересует вовсе не молодой человек. — А кто же? — Я изменил бы автора писем, пожилого господина, дописал бы этот образ. Я думаю, что ни в каком возрасте нельзя безнаказанно писать страстные письма и вживаться в воображаемую любовь. Я попытался бы изобразить, как игра становится действительностью, как он думает, что сам управляет игрой, хотя игра уже давно управляет им. Расцветающая красота паренька, которую он, как ему кажется, наблюдает со стороны, на самом деле глубоко волнует и захватывает его. И в эту минуту, когда все выскальзывает у него из рук, им овладевает мучительная тоска по прерванной игре и по… игрушке. Меня увлекло бы в этом чувстве то, что делает страсть пожилого человека столь похожей на страсть мальчика, ибо оба не чувствует себя достойными любви; я заставил бы старика томиться и робеть, он у меня лишился бы покоя, поехал бы следом за марионеткой, что бы снова увидеть, — и в последний момент всё-таки не осмелился бы показаться ему на глаза; и заставил его на другой год снова приехать на старое место в надежде встреться с парнем, вымолить у судьбы счастливый случай. Но судьба, конечно, окажется неумолимой. в таком плане я представляю себе новеллу. И это получилось бы… — Надуманно, неверно, невозможно! Я вздрогнул от неожиданности. Резко, хрипло, почти с угрозой перебил меня голос Тэхена. Я ещё никогда не видел своего спутника в таком волнении. И тут меня осенило: я понял, какой раны нечаянно коснулся. Он круто остановился, и я с болью увидел, как серебрятся его седые волосы. Я хотел как можно скорее переменить тему, но он уже заговорил снова, сердечно и мягко, своим спокойным и ровным голосом, окрашенным лёгкой грустью. — Может быть, вы и правы. Это, пожалуй, было бы гораздо интереснее. «L'amour coûte cher aux vieillards»³ — так, кажется, озаглавил Бальзак самые трогательные страницы одного из своих романов э, и это заглавие пригодилось бы ещё для многих историй. Но старые люди, которые лучше всех знают, как это верно, предпочитают рассказывать о своих победах, а не о своих слабостях. Они не хотят казаться смешными, а ведь это всего лишь колебания маятника извечной судьбы. Неужели вы верите, что «случайно затерялись» именно те главы воспоминаний Казановы, где описана его старость, когда из соблазнителя он превратился в рогоносца, из обманщика в обманутого? Может быть, у него просто духу не хватило написать об этом. Он протянул мне руку. Голос его снова звучал ровно, спокойно, бесстрастно. — Спокойной ночи! Я вижу, молодым опасно рассказывать такие истории, да ещё в летние ночи. Это внушает им сумасбродные мысли и пустые мечты. Спокойной ночи. Он повернулся и ушел в темноту своей упругой походкой, на которую, однако, успели наложить печать годы. Было уже поздно. Но усталость, обычно рано овладевавшая мною в мягкой духоте ночи, не приходила сегодня из-за волнения, которое поднимается в крови, когда столкнешься с чем-нибудь необычным или когда в какое-то мгновение переживаешь чужие чувства, как свои.