Оттенки

У каждого человека есть свой цвет. Красный, жёлтый, синий, зелёный — Венти не особо в этом разбирается, однако с абсолютной уверенностью может утверждать, что Сяо — целая палитра оттенков. Его оттенки — бесконечное множество граней, лабиринт, в котором Барбатос однажды заплутал, а выход искать отказался. Так и изучал его по оттенкам, пробуя каждый на вкус, ощупывал, рассматривал под лупой и, как истинный эстет, наслаждался каждой новой гранью непостижимого характера адепта. Его оттенки — многотональное «Венти», срывающееся с губ чаще, чем такие необходимые вздохи. Иссиня-чёрное «Венти», морским чудовищем поднимается со дна, и бард спешит спрятаться где угодно, где зловещий рокот не долетит до ушей его именем. Всколыхнувшаяся от хлёсткого ветра волна, бирюзой растворившаяся в море с усталым выдохом: «Венти», и барду совсем не стыдно за свою шалость, только лишь весело-весело, несмотря на осуждающий взгляд напротив. Шепчущая пена, молочными вихрами набегающая на берег — долгожданное «Венти», шёпотом срывающееся с губ, и архонту приходится сдерживать улыбку, чтобы не выдать, что он давно уже проснулся. Капля воды, упавшая в кувшин, прозрачная, почти незаметная — миллионы таких наполняют этот самый кувшин до краёв. И это «Венти», наверное, самое любимое, спокойное, родное, прибрежное, к этому «Венти» хочется прибиться, как лодкой к причалу, скинуть якорь и никуда больше не уплывать, лишь слушать его. Ровное, монотонное, когда появляешься в воздухе, падая чуть ли не на макушку адепту, когда выпрыгиваешь внезапно из-за дерева, радостно размахивая руками, и он смотрит так спокойно, глубоко, совсем не растерянно, и вместо: «Привет», — просто говорит: «Венти». Оттенки Сяо — это касания, каждое из которых — целая картина, представление или выступление на бис. От некоторых даже становится жарче, чем на концертах Синь Янь. Это схватить косичку и кончиком указательного пальца поиграть с пушистой бирюзовой кисточкой, как бы невзначай, незаметно, и отпустить лететь дальше по ветру, а Венти становится щекотно и совсем чуть-чуть смешно, словно белёсый одуванчик в лицо выдули. Это обрушиться волной грязно-морского цунами, крепкой хваткой за запястье и утащить прочь — бард не сопротивляется, даже если на молочной коже потом останутся едва заметные покраснения (он считает их украшениями). Это ласково, словно тёплый, золотистый, солнечный луч по коже, и рука будто случайно остаётся подольше, почти нежно оглаживает, прослеживая изгиб талии, и лишь потом адепт отстраняется, окончательно завершая их перемещение на гору Хулао. Это опутать изумрудными лозами, связать по рукам и ногам, и Барбатос даже не знает, нужно ли ему вырываться, пока он так крепко держит, не позволяя снова наломать дров и выбесить половину жителей Тейвата. Оттенки Сяо — это взгляды, солнечно-янтарные, глубокие и чарующие. Раннее-раннее, утреннее солнце, когда ещё сыро от росы и прохладно, но робкие лучи выбиваются из-за горизонта, скромно освещая землю — и Венти приходится прикладывать чудовищные усилия, чтобы не посмотреть в ответ, пока якша так открыто подглядывает. Полуденное, что ровно в 12:00 достигает середины неба и освещает всё своими яркими лучами — Сяо смотрит так на Венти почти всегда, будто видит его насквозь и молча наблюдает, равнодушно сканирует, словно выполняет ежедневную работу: осветить землю и заодно понаблюдать за бардом. Закатное, что на прощание сонно моргает из-за горизонта, и люди тянутся к нему, бегут, надеясь в последний раз поймать солнечный луч перед наступлением холодной и зябкой ночи. Не знаю почему, но именно эти лучи кажутся самыми ласковыми, трепетно лижущими ладони теплом. Венти ловит их и прячет в сердце, мажет его новым оттенком нежности, помечая как особо редкий, который никто другой, кроме него, из адепта не вытащит. В иные моменты в радужке перетекает вязкая, густая смола, что ещё не успела застыть и превратиться в прекрасный янтарь — она обычно не задерживается на обыденных вещах, её место в ямочке над ключицей, куда так коварно закрался кончик растрёпанной косички, скользит она по приоткрытым влажным губам или острым коленкам, не прикрытым одеждой. Венти в ней вязнет и захлёбывается, не в силах пошевелиться — Сяо даже не знает, какую власть он имеет. Якша был палитрой, а Венти художником, что, смешивая разные цвета, стремился получать всё новые и новые оттенки, пока наконец не добьётся идеального сочетания. Интересно, какого цвета была бы любовь якши? Но если Сяо для Венти был собранием различных оттенков, то для якши бард был определенно красным с тремя неутешающими буквами: «SOS». Нет, вовсе не потому, что сердце адепта каждый раз разгонялось до неимоверной скорости, стоило Барбатосу появиться в радиусе тридцати метров, совсем нет. Просто он был катастрофой. Ходячей катастрофой. Оползнем, неожиданно настигшим Сяо во время карабканья на скалу. Цунами, накрывшим причал, пока адепт мирно прогуливался по набережной. Тайфуном, что вырвал все деревья с корнем в яшмовом лесу и якшу случайно с собой прихватил. Иногда Сяо казалось, что не будь на свете Венти, то и Селестия располагалась бы повыше, так, чтобы её и вовсе не было видно. Но, увы и ах, тогда у них не получилось бы наблюдать за этим чудовищем, у них 100% там наверху есть ответственный за слежку за Барбатосом, чтобы он, не дай архонт, не уничтожил Тейват. Так и стоит с подзорной трубой, высматривая через завихрения облаков зелёный берет барда. Казалось, не будь Венти, и Крио архонт была бы меньше озлоблена на мир за свой драгоценный скипетр, да и учёные не ломали бы головы над непонятными договорами Гео архонта (теми самыми, что подделал сами знаете кто). Не будь Венти, сам Сяо был бы целее (по крайней мере, его нервная система), да и в целом весь мир был бы в большей безопасности. А ещё Барбатос был ласковым и воздушным, как маленькое пушистое облачко, плавающее в небесной синеве. Взгляды его аквамариновым трепетом расползаются по коже, захватывая в плен и подмечая каждую деталь. Словно бархатный лепесток сакуры, приятно щекочущий кожу, Венти был нежным-нежным, и Сяо невозможно хотелось его коснуться — проследить рукой линию позвонков, кончиками пальцев невесомо провести по выпирающим ключицам, пробежаться по рёбрам, и обвести большим пальцем тазовую косточку, срывая с губ мелодично-нетерпеливый вздох. Руки Венти, вопреки всему, были мягкими, маленькими и изящными — якше хотелось сжать ладонь и невесомо поцеловать подушечки пальцев, чувствуя, как ощутимо дрогнул архонт. Его волосы — продолжение ветра, непослушные, своенравные, то лезли в глаза, то дразнили кисточками косичек, маяча перед жадным взглядом и юркали под ворот рубашки, пока бард продолжал тихо напевать под нос свою песенку, играя на лире. Венти был дорогой куклой на витрине, а Сяо нищим, что смотрел на неё из-за стекла и мечтал однажды накопить денег и обрести её. Но, как бы то ни было, Венти всё-таки был катастрофой, и, возможно, купи якша однажды эту невероятно дорогую куклу, то столкнулся бы с ужасным проклятием и умер бы, как самые типичные герои ужастиков. Но это не пугало, потому что бард был той катастрофой, которую безнадежно и безвозвратно любил Сяо. Это невероятно, странно, но так — якша понял это давно, не просто понял, переварил, принял, смирился и даже продолжил жить. Вот и стимул спасать его непоседливую задницу появился. Только вот жить стало как-то сложнее — Сяо глубоко вздыхает, крепче обхватывая Венти, пока тот извивается и явно мечтает встретиться лицом к лицу с недавно успокоившейся Бешт. — Сяо, — хнычет, — пусти, я же просто поздороваться. Мы старые друзья! — Нет, — оттаскивает от берега под руки, несмотря на упирающегося пятками в песок Барбатоса. — Венти, — волна устало-равнодушной бирюзой окатывает архонта с ног до головы, и последнего пробирает до мурашек. — Я не буду с ней драться, — Сяо на всякий случай поудобнее перехватывает барда, продолжая неумолимо тащить его подальше от гибели, — ну правда, почему ты такой злой? Якша сажает Барбатоса под широко раскинувшим свои ветви песчаным деревом и давит ладонью ему на макушку, когда он активно пытается подняться. — Угомонись, — и взгляд вопреки всему оказывает усталой лаской, мягкой, словно нежно-розовые лепестки сакуры. Венти чертыхается и учится дышать заново. Он вообще часто учился дышать заново, когда Сяо был рядом, потому что никогда не знаешь, в какой момент он продемонстрирует новый, доселе неизвестный оттенок. Венти даже однажды поклялся себе, что позже придёт к Альбедо и они вместе выберут названия каждому новому цвету. Барбатосу до дрожи в коленках хотелось утонуть в Сяо, напиться им, как самым вкусным вином с винокурни «Рассвет», надышаться, как свежим, нежно ласкающим косички ветром, хотелось вдохнуть его всего в себя, как аромат белоснежных сесилий. Он вообще всегда был жадным до безумия, но с Сяо так не работало. С Сяо нужно осторожно шаг за шагом, прорабатывая стратегию на несколько лет вперёд, применяя сложные формулы и сочетая различные оттенки, чтобы через годик-другой несомненно получить новый цвет, яркий и красочный. Хотя Сяо всё же предпочитал более холодные и спокойные тона, как бы бард не старался, оттого и последний чуть ли не с зубами вгрызался в каждое неуловимое проявление нежности и привязанности. Якша же просто молча любил. Просто молча следовал. Просто молча оберегал его задницу от всевозможных опасностей. Просто молча, с нотками обречённости и безнадёжности, потому что глядя на то, как это чудовище в чулках каждый раз активно пытается самоуничтожиться, в груди всё скручивалось от безнадёжных мыслей: «Я люблю… вот его, да, именно», — и тяжёлый вздох снова срывался усталых губ, пока глаза совсем чуть-чуть, едва-едва отдавали оттенком закатной нежности. В голову почему-то прочно засела мысль, что если хоть одна живая душа узнает, что он по уши влюбился в Барбатоса… нет, вы не поняли, БАРБАТОСА, что свои архонтовские обязанности променяет на вино, песни (и Сяо), то он эту живую душу убьёт. Незачем ей знать такие тёмные секреты якши. Правда, вопреки и но, одна такая живая душа цвела, пела и с гордостью носила звание героя Мондштадта, Ли Юэ, Инадзумы и, вероятно, в скором времени и всех остальных регионов дальше по списку. Люмин даже не невольный свидетель — она хитрый стратег, детектив и сыщик, что проникла в тайны мироздания и преисполнилась. Её умение видеть невидимое и невыразимое порой поражает и… раздражает. Один взгляд на угрюмого Дилюка и пьяно-подначивающего Кэйю, что уже почти перевалился за барную стойку, чтобы быть поближе к любимому братцу, и путешественница думает, что братья из них такие же никудышные, как и конспираторы. Пару секунд наблюдения за смущённым Чунь Юнем и донельзя довольным Син Цю, и Люмин, кажется, понимает, почему экзорцист так беспрекословно всегда помогает своему юному другу в делах гильдии. Вот и на Сяо с Венти, клянусь, она даже не следила за ними, просто случайно наткнулась на них, пока выполняла задания из гильдии искателей приключений, хватило посмотреть всего ничего, чтобы сделать неутешительные для якши выводы. Сделать выводы и начать подкалывать, да. Сяо иногда даже волной возмущения захлёстывало, потому что… потому что как можно издеваться над Охотником на демонов? Уверен, с Венти она так не шутит, потому что бард перешутит самого себя, если захочет, вряд ли Люмин будет с ним тягаться. А вот якша… путешественница улыбается уголком губ, встречая Сяо на террасе постоялого двора Ваншу и шагает ближе, приветливо взмахнув рукой. Адепт молча кивает, слегка щурясь, пока Люмин торопливо идёт навстречу с её вечно летающим за спиной раздражающим существом по имени, которое якша не запомнил. — Привет, Сяо, — улыбается, и адепт видит в этой улыбке что-то заговорщическое, неладное, оттого и инстинктивно напрягается весь. — Привет, — иногда казалось, что его голосом можно заморозить гору Хулао и превратить её во второй Драконий хребет, но путешественница уже давно научилась различать степень его равнодушности: от леденящей душу «я тебя убью», до слегка морозящей «я, в целом, даже рад тебя видеть». — Сяо, ты тоже пойдёшь сегодня в таверну? — то, что Паймон всегда несёт какой-то бред — не новость, и адепт почти всегда пропускает её трёп мимо ушей, вслушиваясь только в то, говорит Люмин. Сегодняшний день не исключение... Был бы не исключением, если бы путешественница не склонила бы заинтересованно голову вбок, явно ожидая ответа. — Нет, — хмурится, не понимая. С чего они вообще взяли, что он будет тратить время на такую ерунду? Сначала Барбатос, значит, зазывает его ещё со вчерашнего вечера, теперь они. Что за сговор такой? — А как же Венти? — адепт щурится, явно не понимая, почему бард снова невидимым призраком скользнул в их разговор? — Он тоже пойдёт, — уточняет Люмин, и по губам её скользит невесомая, подначивающая улыбка, почти незаметная, но Сяо видит её с какой-то тупой обречённостью и почти обижается. — И что? — вздёргивает бровь, складывая руки на груди. Ну, допустим, он его любит. Допустим, Люмин знает, что он его любит. Это же не значит, что адепт будет, как верный пёс, вечно следовать за бардом, да? — То, что Венти будет с вами, не означает, что я- — Но у него же сегодня день рождения, — Паймон удивлённо распахивает глаза — Сяо осекается. Молчит, переваривая информацию. Путешественница думает, что это мило. Мило, когда якша с лицом, на котором отпечатались усталость и равнодушие, недоумённо хмурит брови и кусает губы. Особенно, если учитывать, что причиной тому был один чихнувший сейчас где-то в Мондштадте бард. — Ты не знал? — удивлённо вскидывает бровь. Взгляд якши почти можно назвать обиженным. Да, не знал. Конечно, откуда он мог знать, если Барбатос вообще никогда не говорил об этом? Тем более, что Сяо не считал этот день каким-то чересчур особенным, чтобы делать из него праздник. Правда, Венти был с ним в корне не согласен и вечно поздравлял его, заставлял пойти прогуляться хоть на отмель Яогуан, чтобы там завалить подарками и нежностью. И хиличурл его знает, откуда он вообще узнал, когда у адепта день рождения! — Ты можешь прийти попозже, — Люмин понимающе улыбается, — мы будем на винокурне «Рассвет». Адепт думает, что однажды всё-таки убьёт путешественницу. И вовсе не потому, что она заразится порчей. Просто этот понимающий всё и вся и улыбающийся взгляд невозможно терпеть, когда понимаешь его значение. Нет, серьёзно, почему Венти так не страдает? Почему Сяо? И якша, погружённый в такие удручающе-возмущённые мысли, не идёт на винокурню «Рассвет», нет. Сначала он, как прилежный адепт, долго и муторно выполняет свой долг, вырезая целые кланы хиличурлов — Сяо даже не удивится, если один из них готовит восстание против адепта, накапливает мощь, чтобы обрушить её на одну иссиня-чёрную макушку, закидав горящими палками и маленькими пиро слаймами. После прилежный адепт, немного подумав, всё же идёт (ну, а что ему остаётся ещё?) на винокурню. И появляясь в воздухе, окутанный тёмным дымом, он сразу же слышит звенящий смех Венти. Сердце почему-то боязливо сжимается, предчувствуя катастрофу.

***

Люмин думает, что слушать о Сяо всегда интересно, потому что услышать рассказ о себе от него самого почти невозможно, а через рассказы других людей можно вполне себе узнать много нового. Чжун Ли, например, проявляет чуткое беспокойство и просит передать ему обезболивающее, и путешественница улыбается тепло и понимающе. От Чунь Юня было ожидаемое уважение и совсем неожиданная жалоба — кто ж знал, что Сяо не уважает экзорцистов? Цици сказала, что «Сяо звучит как-то антикварно», и Люмин не знает, что поразило её больше: что малышка вообще запомнила такое сложное и длинное слово или что практически назвала великого Охотника на демонов антиквариатом? Впрочем, интересна была и реакция Венти — тот лишь улыбнулся как-то заговорщически, но на вопрос не ответил, как бы давая понять, что он прекрасно понимает, о ком идёт речь, но рассказывать не будет, не потому что секрет, а потому что не хочется. И вот сейчас выпитых бокалов вина уже стало чуть больше, чем много, взгляд Кэйи немного плывёт, пока он пьяно подпирает щёку рукой, а Венти, хоть и выглядит трезвым, но, Люмин знает, что он просто хорошо шифруется, ведь если приглядеться, то можно увидеть и дымку опьянения в драгоценных аквамаринах, и разглядеть в довольной улыбке нотки нетрезвости. Сейчас, когда разговоры стали чуть интимнее, сейчас, когда Барбатос уже пару раз вскользь упомянул Сяо, рассказывая о своих невозможных приключениях, Дилюк неожиданно для всех (особенно для Венти) внезапно спрашивает: — Кто такой Сяо? Бард давится вином и тщетно пытается откашляться — Кэйя заботливо хлопает его по спине, пока Люмин прячет в ладонях улыбку, переглядываясь с Паймон. — Ммм, — бард улыбается уголком губ, шаря глазами по просторному дворику, где и располагался их стол, — Сяо это адепт из Ли Юэ. Люмин как-то даже разочарованно вздыхает. Ну вот, а она ждала чего-то более интересного. — Он не очень высокий, — удивлённо вскидывает глаза на откинувшегося на спинку стула барда, — и очень красивый. Глаза такие, будто солнце растопили и залили в стеклянный сосуд. Яркие-яркие, золотистые, — зевает, прикрывая рот ладошкой — все остальные с жадным вниманием слушают, потому что Венти редко делится чем-то личным, тем более Сяо — им он вообще не делится, — на лбу прелестный фиолетовый ромбик — печать адепта. У него иссиня-чёрные волосы, мягкие-мягкие, вопреки его сложному характеру, с двумя длинными прядями, которые, — задумчиво рассматривает свои косички, — такого же цвета, — демонстрирует бирюзовую кисточку, подхватив её кончиками пальцев, — он ещё увешан всякими амулетами, и звенит при каждом шаге, как погремушка, — хихикает в кулак, направляя свой нежный взгляд куда-то вдаль, — очень холодный и нелюдимый. Знаете, как камень, бьёшься, бьёшься, и скорее голову расшибёшь, чем достучишься до его сердца, — расстроенно вздыхает. — Хотя иногда… и Сяо не чужды нежность и ласка, — подпирает щёки ладонями, облокачиваясь о стол, — но это так редко, что почти незаметно. И даже не понятно, я его раздражаю или нет? — Венти… — Паймон опасливо покачивается в воздухе, моментально забывая все слова. Люмин давится смехом и отчаянно пытается выглядеть невозмутимо. Венти недоумённо моргает и оборачивается. — Ой. Взгляд Сяо можно назвать скептичным и… насмешливым. — Ну так спросил бы у меня, — фыркает, отодвигая в сторону бутылку вина, к которой отчаянно тянется бард, понимая, что ему срочно нужно залить смущение алкоголем. Все остальные сидят в оглушающей тишине, либо поражаясь невероятной красоте внезапно появившегося адепта, либо сгорая от смущения вместе с бардом. — Ой, да ты бы не ответил, — отмахивается Барбатос. — Отдай вино, — требует, недовольно надув губы. Сяо смеряет его обречённым взглядом и качает головой: — Нет. — Ну Сяо. — Нет. — Но у меня же день рождения! — почти отчаянно хнычет Барбатос, но даже это слишком слабый аргумент для неумолимого якши. — Знаю. — Как бессердечно, — бард утыкается лицом в жёсткую поверхность стола и принимается ворчливо бормотать что-то невнятное, но явно недовольное. Адепт смотрит на него сверху вниз обречённым взглядом, потом этим же взглядом обводит всех собравшихся за столом. — Можешь его забрать, — мило улыбается Люмин. Сяо возмущённо открывает рот, готовый излить своё негодование, но тут бард начинает сползать со стула, пытаясь привлечь внимание якши, так что приходится его захлопнуть, судорожно подхватывая архонта, и сдержанно кивнуть. — Люмин, ты предательница, — делает неутешительный вывод Венти. — Потом меня ещё поблагодаришь, — смеётся, взмахивая на прощание рукой, путешественница. Двое — бард и адепт — растворяются в воздухе. Дилюк, задумчиво рассматривающий оставшуюся после них едва заметную чёрную дымку, весьма неутешительно заключает: — Как же я понимаю Сяо, — и Кэйя недовольно пихает его локтем в бок.

***

— Вот, и я ему рассказывал, как ты отважно полез доставать меня из той воронки, что образовалась из-за анемо шамачурла, но в итоге мы оба застряли, вымокли и наглотались воды, пока не догадались, что можно просто телепортироваться, а потом… — Сяо садится по-турецки, упираясь локтями в колени. Взгляд его при этом можно практически назвать отсутствующим и преисполняющимся одновременно — перед глазами маячит довольный Венти, его немного поплывший аквамариновый взгляд и радостная улыбка. Всё как-то смешивается в кучу, закручивается в воронку, и Сяо, высоко задирая голову и подпирая её сжатыми в кулаки ладонями, думает, что пьян вовсе не Венти, а сам адепт. Иначе никак нельзя объяснить то, что его так ведёт каждый раз, когда рядом стоит Барбатос и просто дышит. — А Дилюк вообще сказал, что на свете не найдётся человека, который выдержал бы мой характер, и это, знаешь ли, обидно! — архонт на секунду останавливается, задумавшись, и перебирает струны лиры кончиками пальцами — Сяо кажется, что эти пальцы пробегаются прямо по его душе и оставляют ощутимые вмятины, оттого и вздыхает тяжело, обречённо, продолжая молча и преданно вслушиваться в бесконечный трёп Венти — тот смотрит на якшу с такой надеждой, что выражение лица адепта даже никак не меняется, оставаясь таким же смиренно-ожидающим, обречённо-уставшим. Вообще — отводит взгляд в сторону — этот Дилюк прав. На свете действительно не найдётся человека, который сможет вытерпеть его характер. Только лишь Сяо, но он и не человек вообще-то. — Ну, Сяо, ты вообще меня слушаешь? — недовольно бубнит Барбатос, присаживаясь на корточки перед адептом — последний снова смотрит устало и обречённо. — Слушаю, — кивает. — Тогда почему не отвечаешь? — бард складывает руки на груди и дует губы — якше хочется уткнуться ему носом в плечо и просто заснуть. — Ты ничего не спрашивал. — Но мой рассказ предполагал вопрос! — Хорошо, — якша прикрывает глаза, — Дилюк…? — неуверенно смотрит на барда — тот кивает в ответ. — Прав. — Но! — Барбатос возмущённо хмурится, склоняясь ближе. — Ты же меня терпишь! — Я не человек, — резонно подмечает Сяо, придерживая барда рукой за предплечье, чтобы не завалился набок. Венти так и замирает — глядит удивлённо и непонимающе, будто только что постиг тайну мироздания, вглядывается в обычно-спокойные с нотками обречённости глаза, и ещё больше не понимает. Это даже не новый оттенок, это он просто по-новому смотрит на давно знакомый цвет и видит в нём не обычное равнодушие, а безнадежное смирение и безбрежное спокойствие. — Что? — шепчущей морской пеной спрашивает якша, и бард неловко отводит взгляд, цепляется им за падающую листву, за подмигивающие в траве белоснежные сесилии, за свисающие с веток раскидистого цуйхуа алые яблоки… за что угодно, но только не за упорно-ожидающего ответа адепта. — Ничего, просто… — «просто я думал, ты скажешь, что не терпишь меня», — хочешь яблоко? Сяо недоумённо вскидывает бровь. — Ну, не хочешь, как хочешь, — легко пожимает плечами Венти и взмахивает рукой, призывая лёгкий поток ветра, чтобы сбить фрукты на землю, — а я буду. Пара яблок срывается с ветви и с глухим стуком приземляется на макушку Сяо. Барбатос смотрит совсем чуть-чуть испуганно и очень-очень весело, явно пытаясь сдержать оглушительный смех — наружу вырывается только сдавленный смешок. Якша обречённо вздыхает, приглаживая волосы рукой, и поднимает с земли упавшее яблоко, протягивая его Венти: — Приспичило же тебе поесть яблок, — качает головой, прикрывая глаза — устали смотреть на барда и не выдавать абсурдную влюбленность. — Я давно не ел их, — беспечно отзывается Венти, с благодарной улыбкой принимая фрукт из рук Сяо. — Утром, — тот скептично вздёргивает бровь. — Чего? — Барбатос недоумённо щурится. — Откуда ты знаешь? Адепт смотрит на него, как на самое глупое создание на свете и неопределённо ведёт рукой по воздуху: — Сладко пахнет. — Что? — Венти хмурится, двигаясь ближе к якше. — Ты про меня? — Сяо обречённо пытается отстраниться, невольно поддерживая руками барда за талию, солнечным лучом согревает, опаляя жаром через одежду, и Барбатос покрывается мурашками. — Нет, — качает головой, — в воздухе… сладко было утром, — у Венти в глазах вопросы, и даже рот приоткрывается от удивления и непонимания — и якша устало вздыхает, пускаясь в объяснения. — Ты ветер, — смотрит будто вопросительно, и Барбатос согласно кивает, — и ветер пахнет тобой. Если ты ешь яблоки, то пахнет сладко. Венти трезвеет. — Чего, — удивлённо моргает, — ты… в Ли Юэ, как…? — это, наверное, было смешно, если бы Сяо не был влюблён в барда по уши, потому что сейчас, глядя на его растерянное выражение лица и заплетающийся от удивления язык, он может только тихо выдохнуть и прикрыть глаза, призывая себе просто молча сдерживаться. Он слишком… милый? Наверное. — Я был в Мондштадте, — поясняет, и лицо Барбатоса немного наполняется пониманием, но не настолько, чтобы он отстал от Сяо и принялся уже наконец-то за своё дурацкое яблоко. — Зачем? — Надо было, — отводит взгляд, явно уходя от ответа, и у барда аж руки чешутся, как сильно хочется его расспросить, вытянуть правду клещами. Но он прекрасно знает, что если Сяо не хочет говорить, то даже если луну с неба ему достать, никогда не скажет. — Ладно, — недовольно дует губы, отворачивая голову в сторону, а в груди бьётся бешено сердце, радостно, восторженно, и улыбка нежная рвётся и просится — приходится сдерживаться. — А сейчас чем пахнет? — интересуется, любопытно скосив глаза на Сяо. Якша сосредоточенно тянет воздух носом. — Вином, — и поднимает на него кристально-чистый, обречённо-честный взгляд, мол: «Хватит, прекрати меня испытывать, я и так уже весь у тебя на ладони». — Ну, — бард смеётся, пожимая плечами, — это было ожидаемо. Но, — обхватывает лицо якши ладошками, приближая своё лицо — у Сяо в глазах плещется безысходность и покорность. Делай, что хочешь, Венти, меня всё равно уже не спасти, — я не знал, что ты можешь так хорошо различать запахи. Сяо хочет добавить, что это работает только в случае с бардом, но вовремя прикусывает себе язык, слегка сжимая пальцами его талию. — Даже не будешь вырываться? — Барбатос улыбается пьяно и подначивающе — адепт невольно ведёт руками выше, к плечам, как будто сам цепляется за него, боясь, что стоит ему отпустить хоть на минуту, и это чудовище пойдёт вершить конец света. — Зачем? — «если ты всё равно сделаешь так, как захочешь». — А вдруг я тебя поцелую? — в голос закрадываются игривые нотки, но Сяо уже даже не слышит их, потому что его взгляд густой янтарной смолой падает на изгибающиеся в развязной улыбке губы в нескольких сантиметрах от его лица. Венти вязнет. Сглатывает ком в горле, совсем не ожидав, что реакция адепта будет такой… неоднозначной. Бард-то ждал возмущённых фырканий и ворчания, а не вот это… это, да. Сяо следит, как кошка за своей будущей жертвой, нет, пантера, чёрная, опасная, незаметная и бесшумная, подбирается ближе, сбивая барда с толку лёгким прикосновением кончиками пальцев к щеке, как одуванчиком в лицо выдуть, кладёт ладонь, смело оглаживая, и Барбатоса смывает лазурной волной, утягивает в смертельный морской водоворот. Смотрит внимательно, как медленно меняются эмоции, как сначала широко и удивлённо распахиваются глаза, и губы приоткрываются от шока, жадно глотая воздух, как после взгляд падает куда-то вниз, смущённый, и длинные ресницы подрагивают, отбрасывая тень на фарфоровую кожу, а потом Барбатос и вовсе прикрывает глаза, молча подставляясь под такую непривычную ласку — Сяо слабо хмурится, боясь напугать или того хуже — спугнуть, нежно, осторожно поглаживая большими пальцами слегка покрасневшие скулы. — Попробуй, — уголок губ ползёт вверх, и Барбатос, глядя на так бесцеремонно усмехающегося якшу, чертыхается, понимая, что этот новый оттенок станет его любимым цветом. И он, отдавая дань своему упрямому характеру, действительно собирается его поцеловать. Даже если потом Сяо раскрошит его на мелкие кусочки, нашинкует в Анемо солянку и подаст как самое изысканное блюдо в «Хорошем охотнике». Якша его опережает — целует. Осторожно, словно Барбатос рассыпется в его руках, стоит сделать что-то не так, нежно, почти невесомо — от этого у Венти кружится голова и земля уходит из-под ног. «Может быть, — бард отчаянно жмурится, прижимаясь ближе, — я просто напился и отрубился на винокурне? — хаотично шарит руками по груди, плечам адепта, не зная за что зацепиться. — И это просто сон?». Сяо перехватывает его запястья и сжимает успокаивающе — отстраняется и смотрит любопытно, с каким-то непонятным, но манящим огоньком в ярких солнечных глазах. Венти дышит сбивчиво, рвано, отчаянно пытаясь просто не отключиться на месте от наплыва чувств — мажет растерянным взглядом по лицу Сяо: губы сжаты в бледную полоску, будто нервничает, но старается не показывать, и глаза прищурены, словно нападать собрался или защищаться в случае чего. На самом деле Барбатос, наверное, впервые в жизни не знает, что сказать. — С днём рождения, — Сяо, видимо, тоже — отводит взгляд в сторону, отпуская руки барда, последний цепляется пальцами за плечи адепта и сжимает их от отчаяния, ударившего в голову. — Сяо, — нервно смеётся, — только не говори мне, что поцелуи адептов обладают какими-то исцеляющими свойствами, и это просто был подарок на день рождения? — в голосе слышатся истеричные нотки вперемешку со страхом. Якша смотрит на Венти, как на идиота. — Нет, — хмурится, — не неси чушь. — А, — и Барбатос облегчённо вздыхает, — понятно, ага, — отводит взгляд в сторону, прикрывая ладонью лицо, — надо же, — кусает губы, в попытке сдержать глупую улыбку, — я ещё сегодня задавался вопросом раздражаю я тебя или… — Не раздражаешь, — устало и нетерпеливо прерывает Сяо, недовольно закатывая глаза. Нет, серьёзно? Как Барбатос вообще мог подумать о таком? Адепту вот, например, казалось, что его чувства были почти как на ладони, раз даже Люмин своим невооружённым взглядом заметила. — Да что ты говоришь, — передразнивает Венти, наигранно корчась, — а я то не понял, — и густо краснеет. Сяо смотрит на него немного удивлённо. Ладно, нет, очень удивлённо, потому что вид смущённого Барбатоса это почти как вид задумавшего какую-то шалость Моракса — и то, и то что-то из ряда фантастики. С губ срывается тихий смешок, и якша тянется рукой к плечу Венти, пытаясь развернуть его к себе лицом. Он же сейчас ничего не испортил, да? Это вообще всё Барбатос начал так-то, Сяо не виноват! — Венти, — зовёт бирюзовой волной с уставшим вздохом — бард качает головой, но не поворачивается, — Венти, — шепчущей пеной, пуская мурашки по коже, и архонт дёргается, судорожно поворачиваясь, — держи. И Венти удивлённо моргает, принимая из рук адепта маленькую зачарованную сесилию — Бай Чжу постарался. — Она не завянет, — поясняет, — и запах не пропадёт, — неловко ведёт плечом, рассматривая нежно улыбающегося барда — тот любуется цветком, кончиками пальцев невесомо касаясь бархатных лепестков, — ты говорил, что тебе нравятся… сесилии. Барбатос взорвался бы от восторга, будь он Додоко Кли, но он не взрывная игрушка, а всего лишь анемо архонт, у которого аж воздух в груди спирает от счастья. — Так ты поэтому ходил в Мондштадт утром? — смеётся, опаляя взволнованное лицо Сяо нежной улыбкой. Якша молча кивает, нервно сжимая пальцами траву. — Прости, я… не знал, когда у тебя день рождения… до этого… и не умею поздравлять, так что… — запинается, тяжело вздыхая. Ну конечно, это вам не целовать Венти, тут говорить нужно, — так что… Барбатос пару секунд рассматривает запутавшегося в словах якшу, мерцая яркими смешинками в аквамариновом взгляде и внезапно (особенно для Сяо) обнимает, обхватывая руками шею, и прижимается носом к носу, заливаясь восторженным смехом: — О архонты, Сяо, — якша переводит свой «Что не так?» взгляд и молча, как впрочем и всегда, придерживает барда за талию — только лишь невольно оглаживает, скорее пытаясь успокоить не его, а себя. — Знаешь, я так тебя люблю! Просто невероятно! Хотя нет, ты точно не знаешь, если бы знал, то давно бы убил меня, потому что я знаю, что я невыносимый и… и болтливый, и надоедливый… Сяо весь замирает, судорожно вцепившись пальцами в его вечно-зелёный, вечно-развевающийся плащ — недоверчиво косится в сторону пристроившегося на его плече барда и едва заметно облегчённо выдыхает, крепко-крепко обнимая. Венти замолкает, издав непонятно-сдавленный писк. — Я тоже, — тянет, недолго помолчав, словно пробует слова на вкус, — люблю тебя. Венти что-то довольно бормочет и трётся щекой об его плечо, ластится, как кот, и, о архонты, не пытается вырваться и улететь. Сяо облегчённо выдыхает, утыкаясь носом в иссиня-чёрную макушку — где-то посеял свой берет и потом, наверняка, будет ныть, тщетно пытаясь его отыскать. Впрочем, это неважно, всё равно искать будут вместе. Венти прикрывает глаза, пряча в плече якши довольную улыбку. И думает о том, что у Сяо действительно много оттенков. От могильно-синего, холодно-равнодушного до ласково-небесной лазури, ослепляющей своей кроткой нежностью и молчаливой лаской. Настолько много оттенков, что можно запутаться и потеряться, так и не увидев всю картину — Венти так и сделал, заплутал, ослеплённый величием и таинственностью его души. Но теперь это не страшно. Теперь он чётко видит, что каждый оттенок Сяо и есть его личное, сяовское, может местами холодное, может иногда равнодушно-болезненное, но всё же проявление любви. Венти будет бережно хранить её в самой глубине сердца и не покажет даже Альбедо — самому великому художнику. — Что смешного? — фыркает Сяо, недовольно отстраняя барда от себя. Венти тихо смеётся, показывая якше никогда не вянущую сесилию. — Да вот, — нежно улыбается, — подумал, что мы теперь оба пахнем цветами, разве не замечательно? Якша закатывает глаза, осторожно вынимая цветок из рук и откладывая его в сторону: — Потом налюбуешься, — ворчит, притягивая ближе — Венти доверчиво прикрывает глаза, и только от этого уже обрывается сердце и заходится в бешеной скачке, пытаясь обогнать ветер. — Как скажешь, — выдыхает. Сяо ловит этот выдох своими губами.