Неуставное обращение

      Юсаку перестал улыбаться. О нет, он привычно растягивал губы, привычно повышал голос, привычно добавлял радостные интонации, но улыбки и радости больше не было. Нечто иное вытеснило их. Огата прошёлся глазами по фигуре перед ним и отметил общую бледность, капельки пота, выступившие на виске. Слегка расфокусировавшийся взгляд.       – Брат! – но вместо привычного радостного ожидания щенка тревога во всей позе.       – Ханадзава-сан, кипятильников не хватает, а люди устали и хотят пить.       Юсаку смотрит на него и даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но спустя удар сердца закрывает его обратно.       – Спасибо, что сообщил, брат. Я разберусь, – Огата провожает взглядом спину, прямоте которой могут позавидовать везде растущие здесь сосны. Но сегодня эта прямая спина чуть согнута. Сегодня Юсаку торопливым шагом уходит от него. Убегает, он бы сказал.       Юсаку всегда ищет с ним встречи, Юсаку всегда пытается найти своего дорого брата и положить ему лишний кусок сахара в чай и лишний кусок солонины в котелок. Но сегодня Юсаку сидит в отдалении от него с другими офицерами. Острые глаза Огаты замечают, что Юсаку даже улыбается, нет, не улыбается. Отдаёт приказания мимическим мышцам, так же как приказывает бросаться вперёд во время боя. Вот он кивает головой Цуруми, и его губы шевелятся. Огата видит, что сидит Юсаку тоже неправильно – слегка склонившись на левый бок. Другим не заметно, но он умел наблюдать. Когда твоя жизнь зависит от того, заметишь ли ты мимолётный блик на расстоянии полкилометра или заметят тебя, ты привыкаешь отмечать малые изменения рельефа местности. Ты проходишь его раз за разом, проползаешь глазами, запоминая каждую неровность, каждый камень. А потом, через несколько минут, пытаешься найти отличие, совсем как на картинках в журнале. Забавная игра. Похоже, он так к ней привык, что искал отличия даже в людях. Пять минут прошло, что изменилось? Следующие пять минут – ты точно ничего не заметил? Ты уверен? Что ж, на этот раз он заметил.       Юсаку неожиданно поднимается и идёт в его сторону. Ах да, как же без добавочного куска. Плохое настроение не причина оставить его без подачки. Огата внутренне морщится, но из-за приказа Цуруми сблизиться с братцем ему приходится мириться с назойливостью.       На этот раз у Юсаку в руках кусок воловьего мяса. Неужели он думает, что Огата и правда кошка? Огата точно не знал, доходили ли слухи до Юсаку, но тот своим поведением давал немало возможностей весело позубоскалить всей роте. Огата давит желание сплюнуть и ожидающе смотрит на младшего лейтенанта. Облегчать ему его желание поиграть в семью он не будет.       – Брат, моя порция слишком большая, поможешь с ней справиться? – снова те же интонации. Юсаку стоит перед ним, но его самого здесь нет.       Огата молча подставляет свой котелок. Мясо он потом отдаст настоящим кошкам, что притёрлись к биваку. Юсаку смотрит на него так, будто хочет что-то сказать, но снова молча уходит. Огата также равнодушно наблюдает его уход. Спина становится ещё кривее, чем было в прошлый раз. Застудил? На тёплом кане? Уж ему-то, почётному жертвенному агнцу (Огата мысленно чётко выделяет каждый слог), не приходится спать на земле, от которой отделяет только жалкий слой просыревшей и полной клопов чумизы.       На следующий день изменения в Юсаку начинают замечать и другие. Он улыбается, делает жалкую попытку пошутить про холодные ночи и недосып, а когда думает, что на него не смотрят – уходит в себя. Лицо теряет всякое выражение кроме сосредоточенной попытки что-то сдержать. Словно почувствовав что-то, Юсаку поворачивается на него, Огата не успевает отвести взгляд, но тот отводит его первым.       Мысленно тяжко вздохнув и посетовав на тяжёлую жизнь, Огата поднимается и идёт к Юсаку. За внешнюю лояльность приходится расплачиваться. Пока враги в лице Цуруми ему не нужны.       – Ханадзава-сан, скоро начнётся представление. Все солдаты и офицеры уже собрались. Говорят, это очень поучительная история о храбром юноше, что, несмотря на подлые и ничтожные козни жадной старухи и подлеца-вора, которые понесли заслуженное наказание от его острого клинка, с мудрой помощью уважаемого господина воссоединился со своей дражайшей возлюбленной, – ещё чуть-чуть и насмешка будет очевидной для кого угодно, но не для Юсаку-сама.       Юсаку-сама, не понимая, смотрит на него, Юсаку-сама впервые перестаёт притворяться, что внимает каждому слову.       – Представление?       – Да, сэр. Как оказалось, и в Манджурии есть мастера своего дела. Пьеса очень и очень патриотична. В других частях после неё было отмечено возрастание нашего боевого духа. Во славу императору и Японии, благодаря нашей несомненно выдающейся доблести, все враги будут повержены.       – Наверное, это очень хорошая пьеса, – говорит Юсаку, пытаясь сконцентрироваться на его словах, а потом снова впадает в странную задумчивость. Он молчит долго, почти непозволительно невежливо вынуждая Огату стоять перед ним, а потом всё же произносит:       – Тебе, должно быть, хочется ею насладиться?       – Возможно вам бы тоже хотелось провести некоторое время с пользой для души, сэр? Все уже там, представление начнётся с минуты на минуту, – раньше ему не приходилось так давить. Раньше Юсаку сам бы предложил вместе пойти на это чёртово представление, о чём бы оно ни было на самом деле.       – Да. Я знаю, – просто отвечает Юсаку.       И снова стоит и молча смотрит на него. Он слишком высокий, и ему приходится сильно наклонять голову, чтобы смотреть на Огату. Словно отдаёт ему поклон. На душе у Огаты становится немного легче.       – Старший брат, – Юсаку делает паузу, словно старательно ищет на ощупь среди многих рассыпанных слов нужные, – я хотел попросить тебя об одолжении, - очередная пауза:       – Но ты, наверное, хочешь посмотреть представление?       Огате становится любопытно. О чём может попросить "дикую кошку" всеми любимый младший лейтенант?       – Нет, сэр. Если я вам нужен – я свободен.       Юсаку расслабляется настолько заметно, что перестаёт себя контролировать и начинает сильнее склоняться набок.       – Я... Мы можем зайти в фанзу? Пока там никого нет? И поговорить там?       Огата хочет ответить, не боится ли тот запачкать офицерскую фанзу таким, как он, но на этот раз сдерживается. Сначала он увидит, что настолько сильно беспокоит Юсаку.       Юсаку ведёт его к большой фанзе на четыре окна. Окна оклеены китайской бумагой, а на крышу даже положена черепица. Это почти похоже на настоящий дом, а не на убогое временное пристанище. Внутри на самом деле никого нет и также темно и мрачно, как и в его палатке. Юсаку старательно прикрывает тонкую дверь и неподвижно становится посреди дома. Огата идёт за ним шаг в шаг. Очень сильно пахнет карболкой и затхлостью.       Юсаку встаёт как-то особенно прямо и, закрыв на мгновение глаза, наконец начинает говорить:       – Я хотел попросить... Если тебе будет не сложно. Это совсем не долго. Наверное. Но у меня не получается. И... – он сбивается, на виске снова появляются капли. Юсаку выдыхает и продолжает.       – Не мог ты, пожалуйста, помочь мне в перевязке?       Огата не верит своим ушам. Его младший брат никогда не был ранен, его младшего брата чудесно защищала его невинность во всех смыслах этого слова.       Но Юсаку смотрит на него так, будто ждёт чего-то. Ждёт так, словно от этого зависит его жизнь. Хотя что для знаменосца жизнь. А вот репутация... Репутация для него стоила не мало. Особенно если учесть насколько белоснежной она была. Конечно, знаменосцы получали раны, как и остальные. А точнее, чаще, гораздо чаще, чем остальные и гораздо чаще они приводили к смерти. Но знаменосцы также пользовались саблей. Они были красивыми одноразовыми идолами, но они не были безупречны. Юсаку забрался слишком высоко даже для знаменосца, сиял непогрешимой чистотой и для него ранение могло бы стать жирным пятном. Значит, не так чист младший лейтенант, раз пули его задевают.       Огата протяжным взглядом смотрит на Юсаку. По крайней мере теперь ему ясны странности в его поведении. Он переводит взгляд на левый бок. Появляется искушение ткнуть и посмотреть, выдаст ли тело Юсаку. Замечает на кителе аккуратный шов на уровне седьмого ребра.       – Почему вы не обратились в перевязочный пункт?       Юсаку потупляет взгляд. Не такой уж ты и наивный, раз сам понимаешь.       – Моё ранение могло деморализовать солдат. Я не хотел, чтобы они утратили дух.       – Или чтобы они перестали верить в святой щит?       Юсаку опешивает. И смотрит глазами раненого оленя:       – Что?.. Нет, брат, нет, я лишь думал...       – Обратитесь в перевязочный пункт, сэр. А лучше – в полевой госпиталь. Там вам окажут всю необходимую помощь, – Огата отворачивается от него и собирается выходить. За спиной слышны торопливые, летящие по ступеням выдохи. Огата доходит до двери и всё окончательно замолкает.       Юсаку ходит с раной уже третий день. И он будет ходить так и дальше. Пока инфекция окончательно не победит молодое крепкое тело, и пока он не упадёт прямо посреди строя. А может, он просто не сможет однажды встать, и его уже безнадёжно гниющее тело отправят родителям, и обязательно придумают какую-нибудь возмутительно глупую и благородную историю. Пример для подражания. В горле начинает скапливаться горечь. Интересно, вспомнил бы тогда генерал-лейтенант Ханадзава о своём другом сыне. Не о таком благородном. И не о таком глупом.       Или организм сможет победить рану, бывало, выживали и после недели лежания ранеными на мокрой стылой земле. А он спит на теплом кане и ест дважды, а то и трижды в день.       А Огате придётся до любого итога ждать и вынужденно смотреть на эти растянутые под приказом губы.       Он поворачивается, уже стоя на пороге и открыв дверь:       – Я принесу инструменты.       И уходит, не посмотрев на Юсаку.       Повязки найти легко, достаточно взять свой перевязочный пакет, со спиртом уже сложнее. Огата вытаскивает из тайника початую флягу и отливает часть ханшина в свою. Захватывает котелок с водой и возвращается в офицерскую фанзу. Все поиски заняли не больше десяти минут, но у Юсаку на лице явно видна тревога. Он испуганно вздрагивает, когда дверь открывается, но видит входящего и успокаивается.       Огата ставит ведро с водой рядом с каном:       – Раздевайтесь, Ханадзава-сан.       Юсаку покорно расстёгивает китель, морщится, снимая рубашку, и Огата теперь может увидеть рану. Точнее неплотную повязку, окольцовывающую туловище чуть ниже солнечного сплетения. До чувствительного носа доходит неприятный гнилой запах.       – Поднимите руки, сэр.       Огата начинает развязывать повязку, но она прилипает и не хочет отходить от раны. Он достаёт нож и разрезает повязку в двух местах, часть падает сразу, а другая висит, прочно сцепившись с плотью. Огата осторожно срезает лишнюю ткань, оставляя лишь небольшой клочок на левом ребре.       Теперь видно, что это было скорее небольшой царапиной в два пальца шириной, ничего серьёзного, просто пулей содрало полосу кожи, если бы эта царапина не была такой воспалённой. Тело у Юсаку бледное и худое, раньше он выглядел здоровее. Неужели даже офицерская еда не идёт впрок этому избалованному всеобщей любовью человеку? Кожа вокруг раны по сравнению с остальной кажется багровой. Она выглядит опухшей и воспалённой. Огата осторожно кладёт на неё палец. Горячая. Юсаку напряжённо следит за его руками. Огата легонько тянет за край ткани, стараясь оторвать от раны – та не поддаётся. У Юсаку где-то наверху вырывается "ой", но он тут же замолкает. Солдат должен достойно переносить боль, тем более если её причинила такая малая царапина. Огата позволяет себе усмехнуться, но тут же возвращает серьёзное настроение. У этой царапины уж слишком плохой вид.       – Лучше сядьте, так будет удобнее.       Юсаку торопится сесть (даже сидя, он огромный), слишком резко тянет, и ткань частично отходит. Выступает кровь. Юсаку сжимает губы, но молчит, только оглядывается на дверь, словно переживает, что кто-то может появиться и застать их.       Огата берёт кусок чистой ткани, мочит его и аккуратно прикладывает поверх. Размачивает предыдущую повязку, которая намертво приклеилась сукровицей и выделяющимся гноем. Снова аккуратно тянет и понемногу, захватывая частички образовавшейся корки, она отходит. Под ней совсем нехороший вид. Рана загноилась. Огата морщит нос и задумчиво её рассматривает.       – Что-то не так?       – Образовался гной. Я могу вскрыть, но может стать ещё хуже.       Глаза Юсаку испуганные, но он согласно кивает:       – Вскрывай.       – Бывало, люди умирали от ржавого гвоздя, сэр. Вам лучше обратиться в госпиталь, — снова появляется раздражение.       Он солдат, а не врач. И умеет убивать, а не лечить. Но Юсаку только дёргает головой и снова говорит вскрывать. Глупые знаменосцы не знают, что смерть от почти царапины вовсе не так будет почитаться, как на поле боя со знаменем в руках.       Огата тихо вздыхает практически про себя, открывает флягу с ханшинем и мочит очередной кусок ткани. Грязно-жёлтая жидкость издаёт резкий неприятный запах. Нос непроизвольно морщится.       – Что это? – неужели ему неизвестны даже такие вещи?       – Замена спирта.       Огата начинает обтирать кожу вокруг раны. Движения лёгкие и мягкие, но Юсаку весь сжимается. Огата критически смотрит на него и протягивает флягу:       – Сделайте пару глотков.       – Что? Нет. Я не могу , – за то, что Огата смог удержаться от закатывания глаз, он заслуживает орден. Ну или как минимум увольнительную. На неделю. На меньшее он не согласен.       С трудом отстраняясь от мечтаний, Огата возвращается к настоящему. Решив, что чужие зубы не его проблема, он щедро поливает нож жидкостью, от которой отказался Юсаку, и поддевает нарыв. Юсаку не может сдержаться и тихо шипит, однако старательно держит челюсти разомкнутыми, хотя его руки крепко держутся за край кана.       Работать стоя неудобно, приходится низко наклоняться, и Огата присаживается на колени. Света отчаянно не хватает, но времени у них осталось не слишком много. Сколько идёт представление? Час? Полчаса? А если кто-то заскучает и захочет раньше вернуться? Огате даже интересно, что бы стал делать Юсаку, если бы кто-то застал их в подобном положении.       – Младший лейтенант Ханадзава-сан, вы не можете так ко мне обращаться, – нож пропарывает тонкую корку, уже повреждённую во многих местах.       – Мы же сейчас одни? – глаза Юсаку мутные от боли, и говорит он с трудом, медленно, делая паузы посередине слов.       Методично, не торопясь, Огата вычищает рану, удаляет поражённые кусочки плоти и гной.       – Вы старше меня по званию, сэр, – он поливает рану водой. – Я ефрейтор Огата, а не ваш брат, Ханадзава-сан, – он льёт воду до тех пор, пока она не перестаёт окрашиваться в розовый цвет.       Юсаку смотрит в глаза, которые так похожи на отцовские, слышит те же равнодушно выговаривающие интонации, видит как абсолютно также презрительно, несмотря на уважительные слова, дёргается угол рта.       Если бы вода была холодной, Юсаку было бы легче, но вместо этого ему приходится мириться с тёплой едва удовлетворимо чистой жидкостью, которая совсем не облегчает боль.       Огата наконец заканчивает и начинает накладывать влажную повязку. Грубая ткань неприятно ложится на открытую рану, но руки осторожны. Если прищурить глаза, можно даже представить, будто сам отец ухаживает за ним. Но отец такого, конечно, никогда бы не сделал. Отец бы наказал его за подобную слабость. Юсаку тихо вздыхает. Зря он попросил о помощи.       Огата заканчивает накладывать повязку и встаёт, берясь за ведро с грязной водой.       – На следующий день её придётся переменить. Пожалуй, вы сможете справиться сами, сэр. Если рана снова загноится, то моя помощь будет бессмысленной.       Юсаку резко подскакивает, услышав его слова. Пытается быстро натащить поверх повязки рубашку, попадает не в тот рукав, путает пуговицы, но кое-как застёгивает её и надевает китель. Смотрит на Огату снова почему-то умоляющим взглядом, но быстро прячет его в тени от козырька фуражки. Растягивает рот в фигуру, означающую "я очень благодарен тебе". Огату передёргивает. Он взвешивает за и против и добавляет:       – Завтра пьесу могут ставить второй раз.       И внимательно смотрит, как лицо Юсаку озаряется улыбкой.