Солнце давно покинуло горизонт

Говорят «можно Машку за ляжку». А может быть ляжку за Машку или ляжку Машки, ножом, топором, тремя ударами молотка, а может колено Машки отсоединить от ляжки? Просто чисто шутки ради, или шутку придумать ради чего-то иного? А может это просто заказ на Машку? Такую, теоретическую Машку, может быть это был Мирослав или Макс, или сосед, который чем-то не угодил тебе или вышестоящим? Прикованный к стулу, прижатый со всех сторон какими-то неизвестными с кровью на рубашках, на брюках, на лицах, на языках, на речи их, на биографическом тексте, на всех их родственниках, потому что ввязались когда-то не в то, не в том районе жили, не в те места отдохнуть ходили, а возможно даже родились не там и не в то время, чтобы оставаться невинными и наивными, спокойными и расслабленными при принятии ванны, а не терзании чужих тел. «Ты хоть помнишь цвет моих глаз?» — в голове раздается эхом, от чего ты дергаешь плечами и чувствуешь себя так, словно находиться тут и вовсе не должен. Через стекло наблюдаешь за тем, как пытают очередного ввязавшегося не в свое дело мальчишку, а сам думаешь о дате сегодняшней, вроде как ничего не значащей для большинства. На часах — оставшиеся следы крови, на груди — порванная рубашка, в голове — путаница, как та игра в детстве, где всех детей заставляли держаться за руки и бегать меж собой, точно также мысли твои, будто эти дети, попавшие под расстрел. На плечах оседает эмоциональное опустошение. Слепое, ничего не говорящее, лишь сбегающее вниз, между лопаток раздирающее кожу до крови.

***

— Может быть все-таки запомнишь? Простое же. Всего лишь И-ль-я! Ничего сложного, — на выдохе скользят буквы его имени так легко и непринужденно, словно по ветру струятся. Да он и сам словно ветер, такой же пробирающий до костей, ледяным потоком сбивающий с ног или жарким пламенем припечатывающий к иному воздушному потоку. И смотрит так — испытывающе. Смеется и чувствует, что загнал в клетку смущения. А волосы растрепались по траве. Пользоваться силой против столь беззащитного создания — нечестная и ужасная глупость. — На этот раз ты запомнишь? А в его голове, наверное, грусть. А в его глазах, возможно, тоска. Кажется, словно он вот-вот разревется, но в следующее мгновение шальные огоньки его взгляда закрывают солнечные очки. Он думает, что поступает хитро, незаметно, манипулирует тобой словно лиса-плутовка, даже не подозревая, что то, как ты на него смотришь — уже последствия его слов, его манипуляций, его влияния на тебя. Когда-нибудь, возможно, ты бы и стал юлить. Стал бы игриво говорить о том, что снова забудешь или смеяться с его слов. Возможно, перестал бы так внимательно смотреть на него. Возможно, рассматривал бы часы на запястье дольше двух секунд, дабы потом вновь разглядывать локоны, так хаотично разбросанные по этому маленькому островку поляны, где он лежит. Наверное ты даже смог бы удержаться от прикосновений к его лицу. Каждый день бы сдерживался. Никогда бы не касался его плеч, никогда бы не спускал ткань рубашки с его тела, и уж точно никогда бы не стал касаться губами его груди. — Я постараюсь. И ведь не врешь. Твоих грехов не пересчитать. Не переписать на листок-а4, не запомнить никому в этом мире, однако ты знаешь, что врать ему — недопустимый грех. Не смотреть ему в глаза — грех еще хуже.

***

Ночь длится годами, перерастает в десятилетия и, кажется, становится совсем затянутой, словно еще немного — и пенсия. В глазах — недовольство от затянутого дня. Кажется, хочется испить чего-то слишком крепкого и стереть в кровь собственные предплечья из-за этих блядских мыслей, расцарапать костяшки, всковырнуть глазницы и смотреть на них бессмысленными впадинами. «Без тебя мне и мир не нужен», — ты смотришь упорно в стрелки наручных часов. Но их гипнотизировать — бессмысленная трата драгоценных минут, которых и без того у тебя не много, даже слишком мало. Ты слышишь монотонные разговоры, чувствуешь взгляды на себе, понимая, что они ведь наверняка чувствуют то, что на твоей душе слишком много переменчивости, невозможно много остаточных и еще не проявившихся эмоций. Хватаешь парня за запястье и с силой проворачиваешь его одним движением руки, ощущая ладонью его хруст, не слышишь и крика, потому что блокируешь все посторонние звуки. Сегодня лишь четырнадцатое апреля. Обычный день. Среда. — Я не собираюсь говорить! — Кажется, он рычит, хнычет, ноет, словно комар под ухом, который так и хочет попасть тебе под руку и сдохнуть, размазаться по полу в этой пасмурного цвета комнате, по холодному каменному полу, которого и касаться ладонью себе дороже. Тебе и не нужно, чтобы он говорил. Его тело падает рядом со столом, тяжелым шагом ты касаешься его слуха и придавливаешь уже вряд ли способную к действиям ладонь. Четырнадцатое апреля подходит к концу. Неслабый удар раздробленной конечности о холод комнаты. Такое только ампутировать, оттого ты выхватываешь из рук напарника нож, острие которого до этого исполосовало лицо этого бедного мальчишки. Если бы ты ударил кого-то хрупкого, вряд ли он смог бы говорить что-то внятное. Однако ты ведь знаешь, что твои движения — искусство, которому обучает только опыт и которое переходит по крови, словно вирус гепатита B.

***

«А мы сможем сегодня увидеться?» — сообщение доходит не так уж и поздно, еще остается совсем немного времени, прежде чем ему нужно ложиться спать. Его график не отличается своей гибкостью, в отличие от твоих планов, которые могут появиться в любой подходящий или не очень момент. Оттого ты отрываешься от наблюдения за действиями дяди, от его разговора, лишь машешь рукой и тут же получаешь смачную оплеуху. Отвлекаться нельзя, отходить тоже. Хочешь осадить его, но от тяжелого взгляда останавливаешься и пишешь в ответ что-то неопределенное, но точно подсказывающее, что — нет, сегодня никак, дела, учеба, домашка, все, что может быть в универе, ведь он всегда думал, что вы всего лишь учитесь на разных факультетах, и ты такой же обычный студент. — Когда-нибудь тебе придется быть на моем месте. Не советую отвлекаться на интрижки со всякими университетскими шлюхами. Кажется, сегодня среда. — Не отвечай ему, у тебя есть дела поважнее. Уже сколько? Половина двенадцатого? Что-то поздновато он пишет тебе. — Смотри на меня! Новый удар доносится до тебя словно со стороны и ты смотришь снизу вверх, не желая отводить взгляда с этого противного, мерзкого лица, которое хочется втоптать в асфальт, ударить по затылку сначала носком ботинка, а затем и каблуком топора. — Твой отец точно также себя вел, когда встретил твою мать. Такой же безалаберный и безответственный мудак. Только и делал, что связывался с теми, кто ему всю жизнь мог испоганить. И ты знаешь, где он сейчас? В могиле. Ты и сам прекрасно это помнишь. И все же… Солнце давно покинуло горизонт. Зачем он пишет так поздно?

***

Глядя на окровавленный пол под своими ногами, ты молча выходишь из комнаты, которую так нелепо называют «пыточной». На тебя смотрят с молчаливым уважением, но ты даже не обращаешь внимания на это. Ты торопишься. До конца отведенного времени остается совсем немного. Он же ждет, он верит, он наверняка хочет тебя увидеть, услышать твой голос, а по нему и узнать, какой день был сегодня. Ты и сам знаешь, что он слишком чуткий. «Скоро буду» — кажется, впервые за долгое время ты чувствуешь мурашки на своем теле. Сегодня годовщина. Какая уже по счету? Кажется, ты и сам бы забыл, если бы не татуировка с точным годом на твоем запястье. Уже семь лет. Будто — всего семь. Принимаешь душ прямо в этой проклятой конторе, меняешь одежду, ведь та уже совсем не пригодна ни для жизни, ни тем более для важных дней и решений. Твоя голова пуста, никакой глупый случай или человек не помешает тебе сегодня. Только не сегодня. Ты едешь со скоростью в два раза выше дозволенной, даже не материшься на тех, кого подрезаешь или кто пытается подрезать тебя, не обращаешь внимание на сигналы от полицейских, на недовольные выкрики из окон чужих машин. Ты смотришь вперед и иногда на часы, думая, что вот еще немного и закончится время, которого и так чертовски мало. Стираешь кровь, что струйкой бежит из носа, закрываешь глаза на легкое головокружение, стремительно преодолевая поворот за поворотом. Ты помнишь эту дорогу наизусть. Остаются минуты. Никто не в состоянии остановить тебя, и ты кричишь на какого-то мужчину у входа, ударом кулака открываешь дверь ворот и бежишь, мчишься еще добрые минут пять. В горле ком из желания свалиться, не подавляя слабость и предобморочное состояние. На ходу открываешь сообщения, набирая, что вот, еще немного, и ты уже на месте. Сообщение не отправляется. Недоумение не способно остановить тебя. Дрожащими руками хватаешь покрепче мобильный и набираешь давно запомнившиеся тебе цифры. Они словно въедаются в твою память, заселяются и не желают покидать место своего жительства. Ну же... Ну же! НУ ЖЕ! «Извините, набранный номер не существует». Тело содрогается. Ноги трясутся. И ты падаешь на колени, мертвой хваткой вцепляясь в надгробие. — Успел…

***

Последний шаг и одно движение головой: он оборачивается и смотрит на уходящее за горизонт солнце. Может наблюдать его издалека, из окна, за стеклом вряд ли непробиваемым. А в голове сотни чертей бьют тревогу, осознавая, что ситуация-то патовая, ситуация чрезвычайного положения, ситуация, когда школьный звонок кричит, не переставая, а ты стоишь прямо под ним, когда твои ноги словно сковал бетон. И хочется закрыть глаза, выйти на балкон, да принять все, что только может предложить этот мир. Возможно, горсть земли с дождем? Или горсть пуль на обед? Ведь завтрак должен быть здоровым.