Наедине с собой

Ежедневник вести Кир начал, как только все пошло по пизде. По пизде, по ощущениям, все пошло с его рождения. Мысли выливались на бумагу кривым дрожащим почерком вместе со слезами. Как трудно, оказывается, вспоминать все те моменты, которые рубцы оставили на душе, и вновь переживать их. То, как он ещё жил с родителями, когда только в детстве начались скандалы между ними. Как первая любовь плачевно закончилась, что Кир даже признаться ей не смог, сделав вид, что ничего не было. Так хуево на душе, когда столько всего тревожит, а поделиться только с листком ебучей бумаги можно. Кир уже даже не думал писать кому-то или звонить, не поможет. Кто-то не сможет просто сделать того, что ему необходимо прямо сейчас. Друзья, если можно их ещё так назвать, попытаются словами сказать, что "бро, все не так плохо", "ты загоняешься" или любимое Кира "ты можешь мне выговориться, мужик, я тебя поддержу", а потом чел тупо пропадает на пару дней из твоей жизни, а сообщения так и остаются с одной галочкой, пока не удалишь их сам. Ему не нужно потом. Ему нужно сейчас. Чтобы из глаз перестали литься соленые слезы, что разводы рисуют от незасохшей первой попавшейся гелевой ручки. Ему не нужна пара стандартных фраз в свой и адрес и банальное "все забудется, все наладится". Заебало. Просто заебало. И вроде на лице ноль эмоций, будто совсем все равно ему, а внутри такая буря, что ни одна шкала не отметит, ведь такой отметки просто не существует. Красный уровень это, можно сказать, минимум. Минимум той истерики, что под вечер у Кира разливается тягучей жидкостью внутри и узлом мерзким. Хочется разъебать все вокруг, себя самого тоже, да только понимает, что успокоится через секунду и слезы пройдут, а вот поломанные вещи и душу сложно будет починить. На вещи то поебать, да только вот тот противный кусок, что с каждой секундой бьётся все сильнее в груди, столько рубцов метафорических имеет, что, если бы физически столько же было, Кир в гробу лежал ещё год назад точно. По пизде все идёт с феерической скоростью. Начиная от жизни личной, заканчивая публичной. Пропасть хочется со всех радаров, чтобы забеспокоились, а не послали как обычно на хуй и в пизду. Чтобы звонили и писали, чтобы приехали и увидели, что Кир мертв морально, а физическая оболочка до предела истощена. Но всем все ещё похуй, а у Кира прилив ненависти к сущему и себе уже к утру как свечка догорит. Просто взять по-детски и спать лечь, чтобы утро наступило и день новый, а там уже и нет той былой истерики. Только голова болит с утра, а блокнот открытый так и валяется на столе, напоминая только одним своим существом все то, что было снова. Казалось бы, обычный блок бумаги, что из дерева сделали и скрепили в такую же бумажную упаковку. А ведь эта книжечка в себе столько держит, сколько бы Кир самостоятельно в себе бы не вынес. Последние года полтора в нее исписаны рваным почерком. Все страдания и мысли, что заставляют снова слезам падать на исписанные страницы. Кир может не прикасаться к дешевому ежедневнику, что купил случайно, неделями, а потом это в четыре листа истерики очередной выльется. Привык уже, что, когда совсем хуево и крышу сносит, он просто в столе ручку ищет и руками тянется к своему спасению. Выговориться — легче станет. Да только вот и поставит он точку в последнем предложении написанном и ляжет под одеяло, уткнувшись носом в подушку, а голос в голове, что никак утихать не хочет, продолжит твердить о чем-то снова и снова. Да только сил уже нет. Хочется сдохнуть, если совсем по-честному. Просыпаться с мыслью, которая больше строчкой из песни какой-то была. — «Ведь сегодня я снова живой», — в голове пронесется, когда Кир в сознание придет полностью. Умоет лицо, выпьет что-нибудь вроде кофе и просто продолжит целый день лежать, втыкая в потолок и ни о чем не думая. Пустыня в голове, настолько пусто. Шумит на фоне компьютер, за окном люди щебечут о своем, ведь лето и развлекаться надо, а у Кира из развлечений ночные единения с самим собой. Кир тянется за светом, да только тот все уменьшается и уменьшается. Кто-то говорил ему, что вселенная появилась из маленькой и крохотной точечки, взорвавшись и после миллиарды лет образуя галактики и планеты. Кажется, что вселенная Кира решила включить реверс. Свет с каждым вечером все хуже видно, а может это и сам Кир просто ближе ко дну падает. *** 14:43 «чел Го стрим вместе подрубим У меня на хате» 22:17 «напиши когда тебе удобно» Только сообщения даже к утру непрочитанными остаются. Акума хмурится, когда голубенькая точечка висит возле него, а в строчке «в сети» значится «был 13 июня, в 23:54». А сегодня было уже шестнадцатое. К вечеру Сережа снова в чужую личку одно сообщение отправляет. 19:56 «ты живой вообще?» И не то чтобы Сережа сильно волновался за человека, для которого вполне обычно пропасть с радаров на пару дней, да только вот ни глупых сообщений в канале телеграмма, ни пьяных стримов, ничего нет. ни одного сигнала, что курсед еще вообще живой, а не вздернулся где-нибудь. И акума себя ненавидит, когда за чужую жизнь беспокоиться начинает. Ненавидит эту точку, что никак не пропадает около сообщений. Ненавидит, когда пытается адрес чужого дома вспомнить и такси вызвать. Ненавидит, когда первая попавшаяся толстовка оказывается той самой курседовской, что забыта у него оказалась. Ненавидит. Просто ненавидит. Но садится в машину, что фарами в темноте ночной мигает на всякий случай. Кутается в теплый худак, хоть и печка в салоне работает. В наушниках какая-то хуйня на фоне, а сам Сережа в окно глядит и думает о том, что позитивная мотивация явно не его конек. Затея ехать к Киру уже не кажется такой уж и хорошей. Кусает губы, и так кровавое месиво. Заламывает пальцы, когда снова мысль проносится, что ведь это беспокойство глупое совсем. Он ведь не нужен Киру и его забота тоже. Ничего ему от Сережи не нужно. А где-то внутри екает. подтверждая, слова чужие проносятся. — «Мужики, как вам сказать…ну не друзья мы даже с акумой. Типа просто челы, которые знакомы и все. Мне на него похуй. Ему на меня тоже. Мы совсем не друзья, откуда мне знать, что с ним там происходит?» И затея уже совсем бредовой казаться перестала, ведь Сережа уверен теперь в ее тупости. Только вот машина останавливается под знакомым подъездом, водитель принимает карточку, а потом акума остается один. Только на лавочку еще садится, что под засыхающим кустом сирени. Не нужен, не должен, зачем? —нахуй я вообще приехал? — шепчет в собственные ладони, сгорбившись на деревянной лавке. Только фонарь светит на ближайшие метров десять, а луну темные густые тучи закрыли. Усмехается, истерично больше, чем от какой-то шутки, что внутри головы пронеслась. А потом пикает дверь подъезда, голову заставляя в глупой надежде поднять. Увидеть хочется, живого и спокойного. Не пьяного Кира, что хуйню нести будет. Самому страшно от своих мыслей, что с ним поговорить хочется, как с нормальным человеком. Только вот из подъезда спускается медленно какая-то бабка, а у Сережи в голове мысль одна из общего клубка вырывается. — «сейчас или уже никогда». С места подрывается, через секунду у дверей оказываясь и помогает выйти старой женщине. На нее похуй, главное в саму дверь зайти, пока та не закрылась, но помочь же тоже можно. Он же не чудовище какое-то, в котором сам себя иногда убедить пытается. — спасибо, внучок, — кивает та, уже за перила хватаясь, — а я вот не видела тебя раньше. Небось, к девушке своей? Меньше всего сейчас говорить с кем-то хочется, но все равно внутри что-то щелкает, намекая, что хоть с бабушкой можно. А Кир нахуй скорее всего пошлет. Даже не откроет, просто через дверь покроет матом и все уже. Счастливого конца не будет. — к другу. Боюсь, что сдох,- морщится от того, что сам говорит. — А-а-а, знаю тоже одного. На моем этаже живет. Крашенный такой, не к нему ты? — к нему. Будто что-то изменится. Сережа сейчас постоит, снова поймет, что все зря и даже не поднявшись к чужой квартире, такси обратно вызовет. — плохо ему сейчас, внучок, совсем плохо, — Сережа невольно взгляд поднимает, теперь уж точно слушая. — Я крики его по ночам слышу. Думала уже жаловаться пойти, что проституток водит, а нет. боли крики это. Аж за душу берет, страшно становится, когда вой слышу его. Как собака побитая скулит. Бабка выдыхает, совсем взгляд свой опуская в землю. А Сережа снова думает. Думает, но принять никак не может, что это Кир. Нет, скорее всего бабка та ошибается. Это другой кто-то, а Кир скорее всего просто в отключке после вина валяется. —ладно, беги уже. И Сережа даже не прощается. Просто в дверь заходит, что весь разговор рукой придерживал. Пока лифт ждет, снова думает. Уже о том, что не знает совсем Кира и как помочь ему тоже. Кнопку этажа нужного жмет. Ну ведь совсем никто они друг другу. Ну постримили пару раз вместе, ну наделали контента для девочек. Снова к мысли приходит, что Кир к себе его не подпустил ближе, чем на пару шагов ни разу. Только сам личное пространство нарушал, но никак не позволял другим так же с собой делать. Все его приставания на трансляциях. Сережа помнил до сих пор, что они действительно наигранными были. Тогда Кир будто от мира отключался полностью, от того, что он человек, и просто играл. И вот та самая дверь перед глазами. Обычная, металлическая, а Сережа помнит, как один единственный раз был тут. Всего-то Кир тогда что-то забыл и предложил с ним на секунду вернуться. Сережа и не помнит ничего, что увидел. Только думает снова, что тот раз первым и последним был. Хочет позвонить в звонок, уже представляя, как хмурый и помятый ото сна Кир захочет ему ебало разбить, что разбудил ночью, но… Случайно совсем опустив на дверную ручку запястье, Сережа замирает от осознания того, что дверь открытой была. И совсем не светлые мысли проносятся. Навряд ли его во дворе заметили и ждут. Замирает сердце, а акума дыхание задерживает, когда на себя дверь тянет. В коридоре было темно. Сережа не знал и не помнил, где выключатели, но где нужная комната понял сразу. Только вот воняет, будто реально сдох кто-то. Акума морщится, когда слышит, что наступает в какую-то лужу. Даже в темноте на светлом паркете та ярким черным пятном была, что в ужас приносило. —блядь, — ошарашенно шептал он, отойдя на шаг. Точно не гранатовый сок. — «неужели реально вздернулся?» —губы нервно растягиваются, а усмешка все еще будто у сумасшедшего. Заставляет себя дальше идти, в комнату, что перед ним уже совсем, два шага осталось. Только открыть ее, а что он увидит? Труп или обычного человека, что в пол первого ночи спит уже? Ненавистное пятьдесят на пятьдесят. А можно позвонить другу, чтобы тот вместо Сережи сейчас пошел и сказал бы потом, что все хорошо? Или наоборот. Но ручка вниз опускается, а в полутьме от настольной лампы в углу только силуэт видно на кровати. Яркие волосы красные видно и сережа выдыхает. С облегчением, так шумно, что точно Кир проснуться должен был. Будто камень с души падает, когда внимательно лежащего Кира разглядеть пытается. Тот дышит спокойно, а руки, что на подушке лежат, целы и невредимы. А потом взгляд цепляется за открытый на столе блокнот, где поперек разворота ручка осталась лежать. Сережа подходит ближе, но это уже ошибка. Наверное, вторая за вечер, если первой считать то, что акума уже здесь. Слова на страницах в еще больший ужас утягивают. Из каждой буковки тянутся длинные темные руки, что к себе тянут. Читать дальше, бояться, что на предыдущей странице еще хуже будет, а потом с трудом взгляд в темноту отвести. Кир спит — это точно, Сережа уверен. Только спит он, похоже, даже не переодеваясь. Только всхлип чужой вздрогнуть заставляет, неуютную и гнетущую тишину комнаты разбивая. Сережа оборачивается на Кира, что ближе к себе во сне подушку тянет, совсем почти в нее утыкаясь, что дышать нечем. Видит, ближе подлетая буквально, как дрожат чужие губы, шепча что-то себе только понятное. Акума должен как-то его спасти, но голоса в голове кричат «акума, не лезь, блять». Это не его проблемы. Это не его жизнь. он вообще здесь быть не должен и хуй забить на абсолютно не свои загоны. Но он садится на самый край кровати, прикасаясь кончиками пальцев совсем к чужой руке, что из-под подушки выползла, судорожно хватая простынь. И в миг Кир замирает на месте, когда Сережа вырисовывать начинает на его руке что-то, второй по предплечью поглаживая. Голоса затихают, понимая, что нельзя уже ничего изменить. Теперь и Сережа утонет во всем этом, только дотронувшись. А Сереже не страшно. В чужой душе, что в страницах блокнота скрыта, слишком много тьмы для одного Кира— проносится в голове. Просто смотрит за тем, как чужие пальцы хватают его за руку, к себе прижимая. Будто игрушку плюшевую, к груди, там, где сердце громко стучащее, тянет. Как дыхание чужое потихоньку успокаивается, а дорожки слез на щеках высыхать начинают. Даже в сон не тянет, хотя ночь за окном, да и режим вроде в норму пришел. В кровь будто весь адреналин, что был, выплеснули. Бурлит все, и Сережа не понимает, чувства это или правда кровь в сосудах? Просто за руку Кира держит почти до утра самого, в мыслях засев. Не замечает, как в щелку между шторами рассветный лучик проникает, рисуя на полу светлую линию. Не замечает, как телефон в кармане вибрировать начал. Не замечает ничего, кроме немного кудрявых прядей крашенных, что по подушке расплескались. Не думает совсем о том, что скажет, когда Кир проснется. Тот тот точно не ожидал возле себя кого-нибудь увидеть. Особенно акуму. Они ведь никто друг другу. Никто, да, только вот внутри все еще разрастается веточками клубок беспокойства о нем. Внутри громко отдается что-то, когда Сережа о Кире думает. Даже дыхание учащается, а про сердце и говорить нечего. Но только об этом думать и получается. Кто они друг другу? Да никто. Только вот от этого больнее и становится, что акума чужую руку чуть сильнее сжимает, чем надо. Заявился, когда никто и не просил. Сидит и надеется на что-то еще. Даже упускает тот момент, когда в голове туман появляется, что лечь рядышком аккуратно заставляет. Сережа не хочет, рядом с Киром ему точно нельзя, да только что он может сам с собой сделать? Только вот своя рука в чужой татуированной так правильно выглядит… *** Кир глазами ошалелыми глядит на макушку рядом с собой. В голове ураган мыслей, каждая хуже другой. Что, блять, произошло?! Рука по лицу собственному проходится, пытаясь стереть все, и будто акума рядом с собой из-за этого исчезнет. Испарится. Уйдет не глядя. Хоть что-то, только чтобы его не было прямо сейчас. У Кира ощущение, что снова сейчас истерика накатит, волнами захлестнет и снова на дно. — «Только не сейчас, нет-нет-нет, только не он, блять», — в голове проносится, а сам Кир исчезнуть хочет. Если под вечер вчерашний хотелось тепла рядом с собой, того, кто бы обнял, то сейчас никого не видеть. Не слушать чужое мерное дыхание, не видеть своей руки в чужой. Только не сейчас. Он просто не может позволить акуме увидеть себя таким. Таким незащищенным. Действительно побитым жизнью. Только не акуме. И Сережа, блять, слышит будто его мысли, потихоньку просыпаясь. Ерзает по кровати, а Кира к стенке само собой отшвыривает. Он жмется к ней, стараясь слиться с обоями, но глаза зеленые приоткрываются медленно. А Кир будто медленно умирает, когда встречается с сонным взглядом. — Доброе утро? — Сережа тянется, чужую руку отпуская из своей, что во сне тоже перехватил. Не соображает еще даже, не думает о том, в чьей постели и при каких условиях оказался. Успел еще все обдумать перед тем, как отключиться. — Исчезни, — а вот Кир даже понимать не хочет, а думать тем более. Шипит, а Сережа его действительно с котом сравнивает. Дворовой такой, брошенный всеми. В него только камнями и кидали по жизни, что он сейчас щетинится на весь мир, — просто исчезни, блять. Слушать его Сережа сейчас даже не собирается. У Кира к горлу снова противный комок ползет от желудка откуда-то. да еще и противно так скрутилось все, точно сейчас снова сорвется. Только вот за окном птицы поют, солнце светит. Только вот его обхватывают поперек тела, заставляя снова вздрогнуть и хрипло пискнуть. — Не надо, пожалуйста, — так просил жалобно, а сам же руки на чужой, что своей является, толстовке сжимает. Пальцами впивается, что белеют и на фоне черной ткани пушистой так противно контрастируют. Так хуево внутри снова становится, что слезы непроизвольно снова текут из глаз. Вырываются потоком, волнами истерика накатывает, что не остается ничего, кроме как в чужое плечо стыдливо лицо спрятать и рыдать начать, как сука последняя. — Все хорошо, —Сережина рука на его волосы ложится. В темные пряди зарывается, гладить пытается и не спугнуть. Все-таки правда кот. Напуганный и зашуганный, когда без образа «грозы района». Только к себе прижать и слушать тихие жалобные всхлипы. Шептать иногда, что все закончилось и теперь точно не будет так плохо. Но так плохо Киру еще никогда не было. Он рычит сквозь зубы, когда носом пытается воздух втянуть, а получается только чужой запах, что еще больше себя ничтожным заставляет чувствовать. Так хуево, так плохо и так приятно, когда снова тихий голос раздается над ухом, который обещает-обещает-обещает. Когда снова его руку находит чужая, переплетая пальцы. Сережа не должен был здесь быть. Но он помогает подняться с кровати, когда истерика остается лишь обсыхающими ручейками слез на щеках. Помогает в себя прийти, умыть лицо и сходить в душ. И не отпускает руки его, не удерживая рядом с собой, но показывая, что он рядом. Он здесь. Он просто спасает его, когда в очередной раз Кир вместо бумаги для слез выберет его плечо и объятья, что не душат, а придают сил жить дальше.