О ямочках и волшебстве музыки

У Сириуса чёртовы ямочки на щеках, а у Римуса — глупая улыбка при виде их и нестерпимое желание запечатлеть его. На чём угодно. Чем угодно. Это так неважно. Наигрывая очередную мелодию на гитаре, уже ставшей такой родной и любимой, Сириус прикрывал глаза и то и дело закусывал нижнюю губу. Он играл так, будто делился с гитарой самым сокровенным, секретом, который больше никому не мог рассказать. А Римусу казалось, что он подслушивает. И он всё равно продолжал наблюдать за Блэком, стоя в дверном проёме кабинета музыки. Сириус никогда не замечал, как он открывает дверь. (или притворялся, что не замечает.) На глазах Римуса его руки, тонкие, изящные, с длинными пальцами, творили какое-то волшебство: правой, с отрощенными ногтями, он лениво перебирал струны; пальцы же левой лежали на грифе и будто бы сами по себе вставали на место, зажимая нужный аккорд. По правде говоря, Сириус и сам был чистейшим волшебством. Его тяга к искусству была чертовски заразительна. Настолько заразительна, что глядя на него, Римус готов был помахать ручкой творческому кризису и посвятить каждую секунду своей жизни рисованию. Желательно его, Сириуса. Если, конечно, сможет перестать откровенно пялиться на него. И если обычно Римус переставал, то сейчас по каким-то причинам, неизвестным ни ему, ни, тем более, кому-то ещё, не мог. Он словно попал под какие-то чары, которые творил Блэк, сам того не осознавая. Сириус же, чувствуя физически, что на него смотрят, будто вышел из транса — отрешённый взгляд его серых глаз вновь приобрёл ясность — заглянул прямо Римусу в глаза и мягко улыбнулся ему, обнажая чёртовы ямочки. Вот же ж блядство. Римус, мгновенно сконфузившись, опустил взгляд, и губы сами собой растянулись в неловкой улыбке. Всё-таки заметил. Римус почувствовал, что краснеет. Сириус вдруг прекратил играть. Это насторожило Римуса, заставило его вновь поднять глаза и... о, чёрт... утонуть в расплавленном серебре. Сириус всё так же улыбался ему. Римус запунцовел ещё сильнее. — Знаешь, — заговорил вдруг Блэк своим бархатистым голосом, — а я давно заметил, что ты приходишь меня послушать, — значит, всё-таки притворялся. — А ещё ты охренительно мило улыбаешься. Римус, наверное, никогда в жизни так сильно не краснел. А его коллекция портретов Сириуса в тот день пополнилась новым, на котором Блэк улыбался уже не гитаре, а ему, Римусу.