Сон.

       — Нет! Хес, пожалуйста! Я прошу тебя! — парень отчаянно хватается за тонкую руку. Горячие слёзы обжигают его щёки, ком в горле неприятно давит, грудь сжимается от очередного приступа истерики.        — Перестань вести себя как ребёнок! Это не смертельно! — вырываясь и недовольно оглядывая его красные глаза, отвечает старший. Вещи продолжают складываться в чемодан, квартира продолжает пустеть, и времени до его отлёта остаётся всё меньше.        — Лёш, не уходи… Пожалуйста… — Он от отчаяния падает перед ним на колени, крепко обнимает, солёными слезами пачкает чистые вещи. Хесус ему сопротивляется, вырваться пытается.        — Мы это давно обсудили. Отпусти меня, я могу опоздать из-за тебя, — отпихивая от себя крашеную голову, злится Алексей. У него тон обжигающе холодный, чужой. Он словно никогда не был тем нежным, любящим человеком, к которому так привык Вова. Словно они не прожили вместе всё это время, словно никогда не были теми, кем были.        Оставшееся время Братишкин сидит на кровати молча. Не двигаясь, смотрит в одну точку где-то за окном. Нервно перебирает ткань пододеяльника. Они его вместе выбирали месяц назад, долго по магазину ходили, потому что Хес особа капризная, ему надо, чтобы всё идеально было. Они даже поссориться умудрились. Но купили, и оба были довольны. Сейчас эта ткань казалась чёрствой, отвратительно твёрдой и сухой, неприятно режущей кожу. Покрасневшие от слёз глаза постепенно засыхали, обещая оставить ещё долгий отголосок ноющей боли, за такое халатное обращение. Он уже не пытается, слушает, как Хесус поспешно собирает вещи в большой чемодан, и молчит.        Старший на него глаза поднимает, только отнеся все вещи в коридор. Присаживается аккуратно рядом, его взгляд смягчается после тяжёлого вздоха. Смотреть на такого Вову больно, видеть его боль страшно, но Хесус по-другому поступить не может. Он решил всё слишком давно, чтобы сейчас что-то менять. Последний раз треплет мягкие волосы на дурной голове, аккуратно тыкается нежным поцелуем в уголок губ, успокаивает. А Семенюк даже не реагирует никак, глаза только вновь слезиться начинают. Лёша вновь на край отсаживается, взгляд на опустевшую квартиру переводит и тяжело вздыхает.        — Ты же знаешь, так будет лучше… — секунды тянутся неприятным ожиданием. Минута, две. Вова даже не повернулся к нему. Хес из квартиры выходит тихо, прикрыв за собой аккуратно дверь. Его ключи теперь навсегда останутся на крючке в коридоре, там, куда он летит, они не нужны точно.        — Не будет… — в пустоту шепчет охрипший голос. Голос, полный тоски и боли, горечи и потери.

***

       Вова резко раскрывает глаза, жадно глотая ртом так необходимый воздух. Лоб покрылся холодной испариной, горло высохло настолько сильно, будто он не пил воды уже несколько суток. Тело онемело, отдаваясь обжигающим холодом в кончиках пальцев. Мир на пару секунд теряет равновесие, кажется, что ты проваливаешься в темноту, но остаёшься на месте, не решаясь даже двинуться. Когда удаётся стабилизировать дыхание, парень потерянно смотрит в потолок. Потолок его комнаты, какой точно — определил не сразу, но потом вспомнил, гостиной. Медленно опустив голову, он наткнулся на растрёпанную копну ухоженных волос. Это Хес, уснул прямо на Вове, пока они смотрели какой-то фильм вечером. На столе всё ещё стоят коробки из-под заказной еды. Какие-то даже не пустые, видимо, не успели доесть. Как выключал телевизор, не помнит, но судя по окутывающей комнату приятной темноте — точно отключал. Медленно поднимая руку с худых лопаток, ведёт ей по плечам, касается рукава домашней футболки, большой ему на несколько размеров. Аккуратно, стараясь не разбудить мирно посапывающего парня, приподнимается выше, зарываясь пальцами в его волосы. Бережно целует в макушку, зарываясь в мягкие волосы носом. Он пахнет свежестью, пахнет уютом и спокойствием, он пахнет домом. И от этого мурашки бегут по рукам, губы непроизвольно расплываются в доброй усмешке.        Лёша что-то неразборчиво мычит, облизывая пересохшие губы, и через силу старается приоткрыть глаза, видимо, чтобы понять, почему проснулся. Вова его копошение замечает и подтягивает к себе повыше, вновь обнимая за худые, широкие плечи.        — Спи ещё, солнышко, — шепчет на ухо Братишкин, прикусывает хрящик немного и носом к виску трётся, как бы призывая не менять положение. Но проснувшемуся Хесу его поведение странным кажется.        — Ты чего не спишь? — хриплый ото сна голос звучит по-особенному приятно и нежно. Именно такого, домашнего парня, очень любит Семенюк. Любит его тискать, обнимать, стебать и дразнить, любит провоцировать и лелеять. Просто видеть.        — Сон приснился, — качая головой, поясняет Семенюк, — Всё хорошо, — лёгкий поцелуй в лоб и Хес растягивает тонкие губы в довольной улыбке. Прижимается ближе к тёплой груди и руки вокруг его шеи крепче сцепляет. Но слишком хорошо слышит сбитое сердцебиение и резко голову поднимает, внимательно в серые глаза вглядываясь.        — Это кошмар был? — решает настоять Лёша, неотрывно смотря сонными глазами. Было видно, что ему трудно сосредоточиться, но он сильно беспокоится, и это прибавляло сил.        — Ну… — Семенюк задумался, пытаясь понять в какую категорию лучше отнести такие странные и неприятные сны. Но, взглянув в голубые глаза, без колебаний ответил, — Да, — медленно поглаживая по спине старшего, Вова успокаивал скорее себя, но всё же, это машинальное действие немного разрядило атмосферу.        — А что там было? — интереса хоть убавляй, и сон постепенно начинает уходить на задний фон, отдавая новому чувству главенствующую роль. Хес немного подтягивается, широко зевая и вытягивая длинные руки на крепких плечах.        — Да ерунда… Не забивай голову, — усмехается младший, заглядывая в яркие глаза с такой привычной дуростью, что Губанов еле смешок сдерживает. Но за этим привычным жестом замечает странность, глаза у него совсем невесёлые, бегающие, он словно испугался чего-то, а теперь просто пытается это скрыть. И улыбка от этих мыслей с лица пропадает.        — Ты ведь врёшь мне, — Лёша хотел, чтобы это прозвучало как вопрос, но получилось скорее утверждение. И по тяжёлому вздоху со стороны Вовы, становится понятно, что оно оказывается верным.        — Там… Ты собирался куда-то. Все вещи, всё забирал. Я не знал точно куда, но, судя по эмоциям, ты уезжал надолго… Или навсегда, я не понял. Просто… — видно, что слова даются Братишкину с трудом, но он всё равно продолжает говорить, словно выталкивая из себя эти слова. Словно надеясь выплюнуть их раз и навсегда. — Это отвратительное чувство, что ты уходишь, а я никак не могу тебя остановить. Ничего не могу сделать и держать тебя бессмысленно, — серые глаза смотрят прямо в душу, слишком верно и доверчиво, слишком по-щенячьи. Хес, не сдержавшись, его по щетинистым щекам в успокаивающем жесте гладит, — Я не знаю, Хес…        — Это просто сон. Такого никогда не произойдёт. Обещаю, — он в глаза смотрит уверенно, говорит чётко, словно это не он проснулся всего пару минут назад, а кто-то другой, какой-то чужой человек. К себе крепче прижимает и ладонями по спине гладит, желая все эти чувства себе забрать, помочь хоть как-то.        — Выглядело правдоподобно, — только и бурчит куда-то ему в плечо Семенюк. Минуты откровения закончены, баланс на сегодня исчерпан. Он ещё пару минут будет тяжело сопеть в тёплое Лёшино плечо, аккуратно по лопаткам водить руками. И заснёт, совершенно того не заметив, всё в той же позе, прижимая Хеса к себе так крепко, словно и не спит вовсе.        Губанов на него посмотрит уже в момент, когда парень спать будет. Аккуратно под шею носом уткнётся и вглубь комнаты смотреть долго будет. К чему такой сон приснился, и почему именно сейчас? Непонятно. Но в одном Лёша уверен точно — оставить его одного он не сможет.