Ночные страхи

Худо спится ночами государю всея Руси Иоанну Васильевичу. Снятся царю сны мутные, тяжкие. Да добро бы только сны… Однако же ныне точно ведает царь: сон это. Стоит перед ним ряд девиц не то молодиц в богатых одеждах, будто на смотре невест, и надобно отыскать Иоанну средь них первую свою, любимую, жену, царицу Анастасию. Вот отыщет – и раскинет она тогда над ним крыла ангельские, защитит от снов тяжких да от мертвецов неупокоенных, что наяву ночью тёмной являются… И вроде различны лица у красавиц, и хорошо помнит Иоанн возлюбленной своей Анастасии черты – а не может её средь прочих отыскать, различить. Ходит вдоль ряда взад-вперёд, и стоят красавицы, очи долу потупивши, и вроде все различны – а и все на одно лицо… Поднимает одна из них голову. Смугла её кожа, темны очи; Мария Темрюковна это, вторая из царских жён, тоже ныне покойная. Смотрит Мария Ивану в лицо со злобою – так, как никогда при жизни смотреть не смела. – Соколицею вольною я была, дикой, степною, – говорит. – Пошто из земли родной меня взял, от матери да сестёр милых отнял, в клетку золотую посадил? Всё едино ведь нелюба я была тебе… Никогда не винился Иоанн перед Марией Темрюковной, пока жива та была, – да хочет повиниться ныне. Хочет спросить: может, она ведает, как Анастасию среди прочих красавиц отыскать? Может, простит – да поможет? Хочет царь слова вымолвить – да не идут они с его уст. И взора отвести от лица Марии, от очей её чёрных, гневом пылающих, тоже не может. Господи, Господи, пошто сны такие насылаешь… Просыпается царь в опочивальне своей, на постели богатой, на мехах драгоценных. Спальников, что ли, кликнуть?.. Но вновь слова с уст не идут – как и во сне. Видит Иоанн: шевеление будто во тьме, в дальнем углу, куда свет лампад, близ икон зажжённых, не достаёт. Поднимает царь руку – знамением крестным себя осенить, – да падает рука, будто свинцом налитая. Знает уже Иоанн, кого в том углу увидит. Выступает из тьмы Фёдор Басманов – в чёрной рясе опричной, капюшон на плечи откинут, волосы смоляными кольцами по плечам рассыпались. Серьги серебряные, с каменьями алыми, в ушах звенят. – Ладно ли мои серёжки звенят, царю? – улыбается Фёдор, и тьма в улыбке его, и в глазах тоже тьма, хоть и не чёрные они, как у царицы Марии, а ярко-синие, васильковые – такие, какими и при жизни были. – Получше, чем твои колокола… Пошто, царю, так часто в колокола церковные звонишь? Больно мне от них… Мало мне боли волею твоею при жизни доставили, что и после смерти звоном колокольным меня мучаешь? – Федя, – сухи губы у царя, и сухо в горле – а и мочи нет двинуться. – Упокоить я тебя звоном тем пытаюсь… – Пытаешься, государь, а всё никак не можешь, – подходит ближе Басманов, и улыбается улыбкою змеиною, и звонят-перезванивают серьги в его ушах. – А на серёжки-то мои и Малюта в подвалах пыточных не позарился… так с ними и схоронили – видишь, и теперь они при мне… А и не упокоюсь я, царю, кроме как с тобою вместе… Протягивает руку к Фёдору Иоанн. Не то не желая дать мертвецу к себе приблизиться – не то коснуться его пытаясь. – Что, Иване, не удалось тебе отыскать царицу Анастасию? – шире улыбка Фёдора становится, и всё ближе он, и пахнет от него, как при жизни, маслами благовонными заморскими – а и земли запах сквозь ароматы те пробивается. – И не отыщешь, царю, не надейся… Больно далече безвинная да благая царица, а и пошто тебе она? Нешто не я – твоя Федорушка, жена твоя невенчанная, забыл уже, как меня звал-величал? – Не забыл, Федя, – тихо совсем царь ответствует. – Ничего я не забыл. – А и я не забыл, царю… – не улыбается более Басманов, и бледно лицо его, вороново-чёрными волосами обрамлённое. – Меня ты женою своею называл, со мною тебе и быть. Не сейчас, не сейчас, позже… А быть всё едино. Не отмолишь грехи свои, царю, сколько ни молись… – Сгинь, – произносит наконец Иоанн, и крестится, и смеётся Фёдор страшно, на шаг назад, в темноту, отступая. – Коли простить не можешь… коли простить не можешь – сгинь, пропади… Не видно уже Фёдора – поглотила его тьма. А голос из тьмы доносится: – Вернусь я, царю… всё едино за тобою вернусь… Соскакивает Иоанн с ложа. Кидается к иконам, на колени падает, молитвы читать начинает. Темны лики святых. Темны – и нет от них ответа на молитвы царя русского. А из-за левого плеча, из темноты, всё смех тихий доносится. Да звон серёжек серебряных.