Болен мной.

Ночь была запутанной. Сколько людей терялись в ней? Скольким сносило крышу, которая с дребезгом падала на холодный кафель. Почему кафель? Да черт его знает почему. Может потому, что он действительно твёрдый и на редкость холодный, а значит разбиться об него это дело простое, даже найпростейшее. Ночь была тихой. Что вы слышите ночью? Звуки машин, несущихся куда-то, по своей галактике из побитого асфальта? Дождь, который плачет и плачет потому, что от него все убегают? Тишину, которая думает, что она чем-то лучше постоянного шума? Но ночь была и мудрой, не поверите. Она, словно сердобольная проводница, сажала в вагоны своих пьяниц, которые вдруг решили, что они великие философы; работяг, надеющихся выбраться из низов и душевнобольных, которые думали, что станут здоровыми. Черта с два! Ночь укрывала колючим одеялом и закрывала шторы, позволяя быть тем, кем хочется, ну, или хотя бы притворяться, если смелости не хватает. Эндрю Миньярд снова не успел. Он не успел заснуть перед тем, как проснётся его тревожность. Парень уже как год чист и не принимает никаких таблеток, но без них почему-то стало ещё хуже, чем с ними. Раньше можно было накидаться какой-то дрянью и сидеть, не зная бед, втыкать в стену. А сейчас, когда и от наркотиков блондин отказался, мысли постоянно поедали его точно также, как пчелы мед. Они превращали мозг в тягучую жидкость, которая и вытечь-то не могла, да и затвердевать тоже не торопилась. Варилась, точно в адском котле. Совладать с этим было почти нереально. Соображать — почти невозможно. Мысли сплетались в узлы, до ужаса сложные узлы. Единственное, что держало его фокус внимание — Нил. Нил, лежащий рядом с ним под одеялом. Эндрю перед этим пожелал ему спокойной ночи и поцеловал его в нос. Правда сам Нил этого уже не знал, так как спал уже как минимум три часа, а Эндрю нет, не спал. Ему было лучше от осознания того, что кто-то рядом с ним, но этот мартовский кот в спящем состоянии особой пользы не приносил, но все-таки выступал маленьким отвлекателем. Когда маленькие дети плачут, обеспокоенные родители тут же отвлекают ребёнка чем-то. Так и Миньярд волей-неволей рассматривал спящего Джостена, который одним своим видом завораживал. Вот бы и Эндрю мог так беспечно спать. Парень, вздыхая, зажмурился и сдвинул пальцы на переносице. Такое уже около недели. Он не говорит об этом Нилу, чтобы хотя бы тот спокойно спал. Не нужно, чтобы огненноволосый беспокоился и о таком, когда и так есть поводы, чтобы переживать. Эндрю никогда не признался бы, по крайней мере, сейчас, но таким образом он проявлял заботу. Не говорил о проблеме, о всех этих ебаных мыслях, которые почему-то днями и ночами не выходят из его головы. Но иногда его посещали мысли поадекватнее. Например, о том, что он такими темпами умрёт от бессонницы. Будет ли Джостен жалеть? Возможно, он знает ответ на этот вопрос, но ему бы хотелось избавиться от всех этих соплей и нежностей, которые взялись на пустом месте. Эндрю снова повернул голову в сторону Нила и заметил, что глаза его открыты, а сам парень пытается понять проснулся он или спит. — Эндрю, ты чего не спишь? — спрашивает до ужаса сонным голосом рыжий, при этом зевая. Миньярд не ожидал, что такой соня проснётся окончательно, а потому решил не отвечать ему в надежде на то, что Джостен снова уснёт. Слишком уж не хотелось рассказывать обо всей ситуации, но и врать было не вариантом. Эндрю просто ненавидел ложь. Но Нил, видимо, решил, что он бодрее всех бодрых, а потому и сел, взглянув в измученные глаза Эндрю. Это было видно, потому что маленькое бра всегда горело в их комнате ночью. Так хотел Миньярд, но никогда не объяснял почему. Не объяснял ничего, касательно темноты. — Я не хочу спать с выключенным светом, ‐ вот что отвечал он на вопросы Нила. Но вот, что добавлял всегда коротко в голове: — Я не боюсь темноты. Я боюсь проснуться и упасть куда-то туда, где нет тебя. Я боюсь смотреть только сны с твоим участием, Джостен. Нил покачал головой, словно все понял еще до того, как услышал ответ, но вновь спросил, голосом чуть построже, словно подтверждая догадки: — Эндрю, почему ты не спишь? Этот вопрос не имел прямого значения, но настоящий скрывался под маской. Нил был уверен в том, что Эндрю его поймёт. Он точно имел в виду что-то вроде: «Объясни мне причину, по которой ты не можешь уснуть». Блондин томно уставился куда-то в окно, пытаясь придумать, что бы сказать такое, чтобы и не врать, и не говорить правду. Хотя в конечном итоге ему все равно придётся это сделать. Джостен с недавних пор ненавидит ложь, с такой же силой, как раньше ненавидел себя. — Блять. Мне кажется, я скоро сойду с ума, Нил, — спустя минуту ответил Эндрю, кидая на голубоглазого пустой взгляд. Блондин чувствовал некую вину за то, что наконец сказал это. Не прямо, а только в общих чертах, но Нил поймёт в любом случае, даже если Эндрю будет молчать. Дело не в том, что парни сильно похожи или притягиваются как противоположности, о которых так любят петь по радио какие-то бойз-бэнды или девчачьи группы. Дело тут было в другом. Парни понимали друг друга потому, что что-то похожее было не в них самих, а в их жизнях. Словно целую жизнь потерянные мальчики искали друг друга. Так слепо и глупо, почти безрезультатно, но зато нашли. Нашли и больше не потеряются. Ещё бы, блять. Сами вы потеряетесь. Нил осторожно положил голову на плечо Эндрю. Он не стал спрашивать больше ничего. Парень знал, что в большинстве случаев Эндрю излишне самодостаточный и не нуждается в поддержке, пусть даже и от Джостена. По крайне мере, он так считает. Когда-нибудь они достигнут того, что блондин сможет быть свободнее рядом с Нилом и мягче по отношению к себе. А пока привычные средства выходят в атаку. Миньярд был не против, может быть, он даже хотел этого. Лёгкого прикосновения, не несущего одновременно ничего, но и буквально всё. Парень повернул голову и уткнулся носом в рыжее облако кудрей, словно это был его своеобразный морфий. Эндрю был рад. Где-то глубоко рад тому, что он не один, что он не валяется где-нибудь на полу и не смеётся от таблеток. Что его главный, набирающий обороты, антидепрессант сидит рядом. Антидепрессант, который знает где болит и как быстрее добраться до очага неприятных ощущений. Огненноволосый вздыхает, понимая, что ему предстоит тысяча и одна ночь, чтобы раскрыть своего монстра. Чтобы постараться помочь ему лучше, чем сейчас и привнести поправку в медкнижку. Вместо бессонницы своей же рукой, самым кривым почерком записать: «Болен мной.» И кем мной? Если спросят, то ответит, что вопросы не к нему, а к лечащему врачу. А он так, антидепрессант, только безвредный и любимый. Нил знал, что любим, а насколько безвреден, не очень. Но вопросы же не к нему, правда?