about bread and the murder of an oven

Жизнь в общежитии в качестве студента 1-А по понятным причинам создала несколько негласных правил, чтобы они могли жить вместе и не разгромить все в первый же день. Одно из немногих позволяет другим делать то, что они хотят, потому что физически (и умственно) невозможно удерживать кучку смельчаков, которых они называют 1-А. Но иногда это слишком мягкие правила, поэтому они молча согласились ввести несколько других негласных правил, чтобы сбалансировать все это, например, не подпускать Каминари к электронным приборам, когда он хочет провести очередной эксперимент со своей причудой — хотя это другое. Кроличья нора, о которой мы не будем говорить. Теперь можно подумать, что со всеми этими ограничениями дела обстоят лучше, и ни капли хаоса не происходит ежедневно. Не правда. Катсуки, тем не менее, принимает это, потому что он действительно хочет, чтобы мир постучал в их дверь в ближайшее время — и нет, не этот новый герой по имени Мир — и спас его от надвигающегося дерьмового шоу, которое произойдет уже сегодня. Это не было дерьмовым шоу в масштабах тех, кого они называют Лигой Злодеев, нет, но когда все сводится к одному, в конце концов, это одно и тоже. Лига Злодеев или это, оба вызывают у него желание рвать на себе волосы, пока он не станет лысым или что-то в этом роде. Так или иначе, это была суббота, утро было подозрительно  обычным до такой степени, что Катсуки должен был предвидеть, что это было в буквальном смысле затишье перед бурей — но он этого не сделал. У него была утренняя пробежка, он приготовил завтрак для этих клоунов, которых называют друзьями, честно говоря, он должен брать с них плату за то, что готовит им; и, наконец, поспорил с Деку, чтобы узнать, кто лучше гоняет в Super Mario Kart. Это было ужасно успокаивающе до тех пор, пока из кухни не раздался звук взрыва. (Дерьмо. Это негласное правило, что вы никогда, никогда не должны оказываться в этом месте, так как это место Катсуки.) Все в гостиной принялись за дело, каждый принял настороженную позу. Хотя это только до тех пор, пока они не увидят Шото, выходящего оттуда, слегка кашляющего, с черным дымом, тянущимся за ним. Да, никто не ожидал, что Шото один из всех людей окажется на кухне. Даже Катсуки, а он парень этого придурка. Класс сразу же превратился в такой знакомый хаос, это ужас, когда Деку говорит обо всех своих непрекращающихся опасениях по поводу двумордого, неговоря уже о растущем замешательстве других и простом беспокойстве о том, что произошло на кухне. В первую очередь. Киришима, должно быть, заметил его паршивое настроение, так как он слегка подтолкнул Катсуки вперед. – Расслабьтесь, ребята, Бакуго справится! – красноволосый подтолкнул его рукой, и он мог видеть, что остальные совсем не уверены в себе. Катсуки кивнул. – Он все сказал. Потребовалось десять минут, наполненных страданием и постоянно растущим зудом, чтобы сжечь чье-нибудь проклятое лицо — желательно Деку, которого волнует, стали ли их отношения лучше? — чтобы выпустить весь дым для того, чтобы пойти и проверить какой бы ущерб не причинил его парень. О, не надо забывать о том, что тащит за собой и Шото. Кухонная дверь закрывается со щелчком (“хлопком”, как сказала Мина), и теперь красные глаза пристально смотрят в гетерохромные. – Ладно, так что ты делал? – Катсуки фыркает, скрестив руки на груди, и изо всех сил старается не рычать, как взбесившаяся собака. Если бы он не понимал эмоции Шото, то он бы сто процентов пропустил то, как эти бесстрастные глаза выглядели почти нервными при одном только этом вопросе. Он переступил с ноги на ногу. – Я пек. Такое оставляет его ошеломленным. – Верно, – Катсуки вглядывается в почерневшее месиво, которое когда-то должно было быть духовкой. – Правильно. Шото моргает, глядя на него. –Хорошо, можешь показать? Шото какое-то время колеблется, прежде чем подойти и взять обугленную форму для пирога из вышеупомянутой безжалостно сожженной печи. Он кладет… штуку на стол, звук от нее равен тому, как громко разбивается кирпич о стену. (Он знает, потому что слишком много раз наблюдал за кирпичной головой Киришимы, проносящейся сквозь здания.) Богом забытая еда была снята со сковороды, и вскоре на стол шлепнулась комковатая, полу обугленная, полужидкая хрень. Катсуки не нужно дважды проверять, чтобы понять, что эта бедняжка, вероятно, умоляет убить ее. – Шото. – А? – Шото, – повторяет Катсуки, держа в руке случайную посудину, которую он нашел, чтобы потыкать в нее. Немного огорчен — мягко сказано. – Эта хуйня буквально сырая внутри, но снаружи твердая, как ебучий камень. Что ты сделал? Нет, вернее, что ты делал? Шото поднял руку в том жесте, который сделал бы учитель перед началом двухчасовой лекции, прежде чем, наконец, опустить ее, он будто отказался от перспективы объяснять какой бы катастрофический трах он ни устроил. Вместо этого он отвечает: – Хлеб, – затем пауза. – Хотя, наверное, я его недостаточно долго пек… поэтому он внутри сырой. Я использовал причуду для приготовления. Катсуки открывает рот, желая сказать что-то в ответ, но слова застревают в горле так, что он обязательно задохнется и умрет жалкой смертью. В конце концов, он выдавил сдавленное: “Какого хуя”. – Я хотел что-то подарить классу, – признается Шото, несколько застенчиво продолжая, несмотря на то, что Катсуки с трудом осознал это после недавнего крушения поезда. – Ты готовил для своих друзей, поэтому я подумал, что тоже смогу сделать также, когда у меня есть рецепт хлеба от Юми.  При этом Катсуки чувствует что-то странно теплое в груди. Не то, чтобы он сказал это вслух. Потому что сейчас они находятся в общественном месте, и последнее, чего он хочет, это чтобы такие идиоты, как Каминари, узнали о его ППЧ. (Ладно, может быть, он признает это позже, когда они останутся наедине. Никаких обещаний, если только Шото снова не состроит эти глупо-милые щенячьи глазки.) Наконец блондин вздыхает, долго и сокрушенно. Бросив принесенную в жертву посуду, которую держал, Катсуки  подошел ближе к Шото, сунув руки в карманы, как делал это всегда. – Знаешь, – начинает он. – Ты мог бы попросить меня помочь. – Я хотел, чтобы это было сюрпризом… – остальные угарают, вероятно, вспоминая о катастрофе, которую он вызвал. – …В некотором роде. – Тупица, – фыркает Бакуго, слегка хлопая Тодороки по лбу. – Пойдем, я помогу тебе испечь хлеб.  Затем он добавляет: – Ты всегда можешь рассчитывать на меня, когда в чем-то не уверен, понимаешь? Я здесь. Дерьмо тоже идет в обе стороны. – Но ты редко просишь меня о помощи, – отмечает его парень. Обычно, если бы его спрашивала кучка клоунов, он бы сказал им, как очевидно, что он хорош в этом. В конце концов, он Бакуго Катсуки, и самый большой враг в его жизни — это его гордость. Но не сейчас. На этот раз он побьет эту суку по имени Гордость. Наступает молчание, но потом он все же говорит. – Это потому, что я стараюсь изо всех сил, но бывают моменты, когда я терплю неудачу, как бы я не старался. Чертовский отстой, но именно поэтому ты здесь, верно? Мне нужна твоя помощь, когда я действительно не могу чего-то сделать. Шото улыбается ему, маленькой и мимолетной улыбкой, достаточной, чтобы заставить его желудок отправиться на прогулку на Луну и обратно. Ему нравится, когда Шото дарит ему улыбку, какой бы крошечной она ни была. (Боже мой, он звучит ужасно глупо.) – Спасибо, Катсуки. Он бормочет в ответ “что угодно”, хотя в итоге это прозвучало не более чем просто какая-то бессмыслица, поскольку он слишком сосредоточился на своих ярко-красных ушах. По крайней мере, это нормально, потому что в гетерохроматических глазах есть та мягкость, которую он полюбил за последние месяцы. Катсуки искренне благодарен за то, что они начали встречаться. Это произошло случайно, случайное признание посреди дождя, чертовски неромантичное, потому что бог, кажется, всегда злится на него; и все же это сработало. Если бы не Шото, возможно, он скорее бы умер, чем признал, что есть вещи, которые он не может делать. (Он просто был ужасен в чувствах, ясно? Не то, чтобы он не ужасен сейчас, хотя это не относится к делу.) Кацуки опять бормочет что-то невнятное похожее на “пожалуйста”. Наконец, он ухмыляется, хрустя костяшками пальцев, готовясь к очередному раунду кухонной трепки. – В любом случае, давай приступим. – Конечно, но сначала нам нужно восстановить кухню. Кацуки застонал, Шото выглядел извиняющимся. – …Блять, ты прав.