Цветы сквозь твою кожу

Увы, всё когда-нибудь кончается: уходит тот, кому не суждена вечная жизнь, и тело его, совсем слабое, как осиновый лист, тонкое - тонкое, будто бы мокрая, рисовая бумага, и через неё видна каждая венка, каждый сосуд, плетущийся чудесной лозой, растёкшимися дорожками слёз или кляксой чернил. Теперь его совсем растрёпанные, неподобающие пряди волос, змеятся по плечам, и от этого от так непохож на себя: небрежность не была его вторым именем. Его учителю всегда сопутствовала бережливость и утончённость, какая была только у небожителей — гладкие рукава, мягкий шёпот, едва - едва мелькнувшая улыбка, и несомненно, тёплое, нет, горячее сердце. Голос, как капель, как звон дождя, был спокойнее воды в пруду, и лишь тихо журчал, своими водами подпитывая молодые луга с пышно цветущими ирисами. Их лепестки, касающиеся ветра, были так нежны и легки, что вовсе ничего и не весили, но запах всегда был стойким — его нельзя было вымыть или стереть, он оставался где - то глубоко под кожей, въевшись в подушечки пальцев. Ирисы, на самом деле, восхитительны: и лишь сорвав их, понимаешь, что больше, чем мимолётной красоты и аромата, этой танцующей ознобом живости — они не несут. Оборванные с стеблем, они чахнут и вянут, и несут за собой гниль: она не выветривается, и только колется под рёбрами. — доброе утро, учитель, — Ло Бинхэ ставит поднос с завтраком, и каша с мелкорубленными овощами, разваристым рисом наполняет комнату запахом чего - то знакомого, невыносимо далёкого — ароматом того утра, когда он впервые принёс учителю поесть. Как жадно, но при этом с соблюдением приличия за столом, ел ложку за ложкой эту кашу, хваля за старания. Проснётся ли учитель сегодня, чтобы снова похвалить этого ученика? — пожалуйста, поешьте, как проснётесь. Ло Бинхэ, кажется, давно знал, что Шэнь Цинцю, его любимый учитель, уже не проснётся. Лишь не хотел в это верить, отвергал горькую правду всем своим нутром — отказывался её есть прогорклыми, горелыми ломтями. — знаете, учитель, мне всегда казалось, что мы встретились где - то на периферии сна и реальности. Зыбкой, ускользающей иллюзией ваша улыбка расцвела в предрассветной мгле, осыпав меня крошкой испепелённых красотой звёзд. Под звук вашего голоса вся вселенная начала распадаться на искрящиеся атомы, — тихо - тихо начал демон, совсем осторожно взяв давно остывшую, фарфоровую ладонь лорда Цинцзин в свою, обжигающую и невыносимо пульсирующую от разогнавшегося жара крови. Даже дышать хотелось как можно тише, чтобы не колыхались эти шелковистые, карамельно - сандаловые локоны. — ваше лучезарное лицо впитало весь мир с его лесами и океанами, поглотило все краски от ослепительно - белоснежного до непроглядно - чёрного. На крохотную долю секунды во мне ядовитой коброй проскользнуло эгоистичное желание посадить вас под хрустальный купол, словно прекрасную бабочку, чтобы любоваться переливами излучаемых ваших живописных красок, смаковать грацию движений. Но любовь несовместима с хрустальными капканами, она не умещается в них и гаснет без воздуха, а потому я пронзаю кобру копьём и топчу под ногами. Лишь бы была жива любовь, лишь бы так же радужно и свободно искрились ваши краски. Ло Бинхэ как бы не старался, сколько бы не водил деревянным, с встроенными малахитами в гребень по волосам, и сколько бы не оглаживал узловатыми пальцами лицо — Шэнь Цинцю всё равно не открывал глаз. Будто бы тонкая завеса ресниц была залита воском, и его учитель лежал мертвенной, фарфоровой куклой, вечно покоявшейся в вишнёвом саду. — это было бы так сладко, молчать и под лунную дрожь, в раскатах ночного, немого звучания гуциня, вонзить себе в грудь и пеплом стекать на ладони вечно молчаливого сада, вдыхая последний глоток весеннего ветра, одетого теперь в призрачно - серый. Ведь больше весна не приносит мне радости, и я лишь как бренный скиталец, жду вашего возвращения. Я не хочу снова просыпаться с мыслью о том, что мне совершенно не с кем поговорить.

***

Расцвёл март, и жизнь втиснулась в стёкла, как в цветной витраж: недостижимо высокое небо над головой, и пушистые облака — как потрёпанная вышивка белыми нитями, выжженная пыль на улице, и рассыпавшаяся тончайшая, жемчужная пудра. Бамбук вновь пустил свои корни, поднялся уже по пояс и, покрыв территорию дворца зелёным ковром, колыхался, переливаясь шёлковыми волнами. Его учитель тоже расцвёл. Маленькие бутоны прорвались наружу, вытекая из линий вен, упиваясь сладостью давно застывшей крови, и лишь сильнее раскрывались, подставляясь под тёплые лучи. Ирисы, те самые ирисы, из которых он плёл своему учителю венки, сушил их в гербарий, делал отвары трав — распустились вместе с маленькими ромашками и вереницей подснежников. Даже если воздух был полон цветочного аромата, то внутри тянуло солью и выброшенными бурей на берег водорослями, застоявшейся на дне колодца водой. Ло Бинхэ боится их вырывать — ему совсем не хочется делать больно. Боли он уже принёс предостаточно. Когда он ждал, что проснувшись, кожа его обожаемого, любимого учителя засияет персиковым отливом, и тонкие брови привычно изогнутся, его красивые, прекрасные и раскосые глаза, их цвет — он будет калейдоскопом мерцать весенней листвой. Но этого так и не произошло. Ло Бинхэ уже не знал, прошли уже дни или года, когда в его сны врывался морозный вихрь, взметающий тяжёлые занавеси и пробуждающий болезненные воспоминания. Даже под тысячей одеял — этот холод внутри никогда не отступал, и лязгом ночной пурги опускал сердце в свой крепкий лёд. — вы обязательно проснётесь. В этой, или в следующей жизни, будь то ненависть или обида, любовь или жалость, я буду ждать вас, покуда свет сопровождает мглу. Даже если спустя много лет, на том месте, где лилась ваша кровь, зацветёт бамбук — я не оставлю вас одного.