Бесконечность нашего

— Что ты хочешь на день рождения? — Серый резво перевернулся на живот и приподнялся, и смотрел теперь на Олега чуть свысока — такой красивый. Короткая прядь падала на лоб, едва темнеющая у корней — там волосы чуть мокрые, как и на загривке, если схватить его за шею сейчас. Олег потянулся с лаской — ладонью от лба, пропустить нежную рыжину сквозь пальцы, на затылок — это движение всегда трепетно-возбуждающее. Одновременно словно держать младенца и…ну… Олег глупо заулыбался. Серого это оживило еще больше — он льнул доверчиво к поглаживающей руке. — Ну?! О чем ты подумал? Рассказывай! — Прям рассказывать? — Олег ухмыльнулся хитрее и откровеннее. Как же он его любит — и за эту вернувшуюся жизнь, любопытство, нежность в словах, в этом — что ты хочешь? Олег избалован — Серый теперь каждый год это спрашивает. И Олег каждый год отвечает одно и то же. — Тебя. Серый закатил глаза, но все равно улыбнулся: — Я не подарок! Это что-то новенькое, два года назад он ничего не ответил — полез целоваться прямо на улице — раз меня, то получай досрочно!, посреди шумного Мехико, и Олег, смущаясь, едва приоткрыл губы — как будто пятнадцать, и за гаражами хоть и темно, но все еще стыдно — и Серый лижет, касается языком так обезоруживающе откровенно. — Это точно, — соглашается Олег. Спорить не с чем — вытерпеть Разумовского сложно. С другой стороны — подарок это что-то приятное и что-то, что может стать очень ценным. Олег почти выговаривает это — ты бесценный, но на первый же звук теряется в сладости поцелуя — еще остался привкус этой обалденной пасты, гораздо вкуснее прошлой — та была с каким-то привкусом елки, как будто жуешь ветку у стадиона, потому что надоел вкус дешевого табака. — Хочу изменить твое мнение, — отрываясь, шепчет Серый — улыбка у него соблазнительная, снова заводящая, он льнет голой грудью — гладкой, теплой, наверно, еще с тающими алеющими пятнами. Это всегда что-то слишком интимное, слишком выдающее его чувственность — первый раз Серый краснел до кончиков ушей, и пятна поползли по шее от едва произносимого — сделай так еще. Олег делал — почти как сегодня, несколько минут назад. — Ты точно о чем-то подумал, — Серый прошептал улыбчиво в самые губы, касаясь мягко, мокро, любимо, соскальзывая на подбородок, — и не рассказываешь, — прикусил, и тут же потерся губами об обжигающую щетину, потом носом, щекой — расчесывался, словно кот. Олегу было весело — потому что он ни о чем не думал. Только о нем. Вечно Серый воображает, что Олег сложнее и скрытнее, чем он есть — и это Олегу нравилось, играть иногда с ним в эти загадочные гляделки. Столько лет прошло, а Сережа ведется как в тринадцать, когда можно было посмотреть выразительно и долго, и неулыбчиво специально, а он ерзал потом рядом, хватал за спортивку — что? что ты так смотрел? скажи! Тогда Олег не знал, зачем вообще его этим дразнил, но иметь в себе что-то особенное, что как будто Серому не выпытать было приятно — это был гарант интереса. В общем — маленький Олег манипулировал жестко и радикально. А маленький Сережа велся на это каждый раз. Да и большой тоже. — Побриться? — Олег это просто так сказал, чтобы его отвлечь, потому что говорить про день рождения всегда странно, точнее все еще странно — после Венеции. — Пока нет, — лениво протянул Серый, заканчивая свои кошачьи процедуры, — мне нравятся твои эти, — он поднял голову, многозначительно поигрывая бровями, — игры в брутальчика. Олег засмеялся. — В брутальчика? Серый коварно заулыбался, садясь на кровати, упираясь коленями в сбившиеся одеяла, чуть проминая жесткий матрас. Ощущение резко исчезнувшего тепла рядом оказалось неприятным, и Олег почувствовал, как пробежали легкие мурашки по ногам. Серый потянулся лениво, изгибаясь, намеренно демонстрируя всего себя — красоваться после секса он обожал. Правда, так стало не сразу — долгие первые месяцы после он одевался так быстро, как только умел — если вообще снимал одежду. Впервые сказанное — хочу увидеть тебя, как раньше — Олегу еле далось. Серый тогда стянул футболку молча, словно его заставили, прошептал — тогда давай… спиной. И все — на этом закончилось. Не хотелось уже никак. Целовал до утра его в плечи. — Да ладно тебе, — этот Серый был все тем же — и совсем другим, он отклонился назад, на локти, словно воображая себя натурщиком или отдыхающим на олимпе Аполлоном — примерно в таких позах Олег их представлял, смешал все, что видел в редких фильмах с отпечатавшимися в памяти картинами из библиотечных энциклопедий. Сережа сейчас продолжил мысль, поглаживая Олега по ноге, по колену каждый раз щекотно, хочется свернуться в креветку. — Ты же даже в школе все время изображал крутого парня. — В смысле изображал? — Олег возмущенно скинул горячую руку. — Я им был! Серый дразняще прикусил кончик языка: — Подарить тебе набор крутыша? — Перочинку, переводные тату и резинки «Светлана»? — Плетку, кляп и ошейник, — плотоядно ухмыльнулся Серый. — О да, кляп бы пригодился, — а что? Пусть не думает, что получится его переиграть. Серый вернул руки на крепкие ноги, поглаживая теперь по бедрам. — Мой рот можно занять чем-то поинтереснее. Олег зажмурился от смеха — звучало просто ужас. — Вот это безвкусица. В тебя что, Липчанский вселился? Вот это Олег вспомнил — Липчанский три года до выпуска терроризировал коллектив в комнате 204 в детском доме «Радуга» своим несходящим спермотоксикозом, любимой темой неизменно оставались пидоры. И в отличии от дня сегодняшнего, тогда Разумовский только закатывал глаза, громогласно отвечая со своей кровати на каждую убого-пошлую шутку Андрея — вот это безвкусица. Андрей Липчанский никогда не оскорблялся, потому что обижаться на «безвкусицу» — тоже слишком по-пидорски. Наверно. Это Олег так думал тогда. Серый вдруг выдал, меняя тему: — Если не расскажешь, что тебе подарить, то я сам решу этот вопрос. — Мне казалось, у нормальных людей так и бывает? Кажется, это было лишнее — и Серый немного поник, брови печально поползли уголками вверх, образуя виноватый домик: — Ты всегда хотел сюрприз, да? Свой день рождения Серого никогда не интересовал — он всегда только отмахивался, а радовался всему — и украденной жвачке, и выменянному фиолетовому свитеру, и той самой первой перочинке — острой, заточенной Олегом самолично на кухне во время дежурства. Потом стало сложнее — книги, краски, вещи — все это уже не казалось Олегу классными подарками. Хотелось одарить его чем-то невероятным, по-настоящему достойным, прекрасным и изысканным как он сам. Но денег по-прежнему было только на всякий ширпотреб. Хотя Серый усиленно продолжал радоваться всему, или действительно чувствовал это — как в тот единственный день рождения в общаге. Он был, наверно, самым лучшим из жизни до-. Олег все пары пропустил и первый раз опробовал тот самый рецепт — лазанью, которая теперь стала повседневностью. Сейчас, наверно, и не придумать такого блюда, какое Серый бы никогда не пробовал. Поцелуи тогда были с томатным привкусом, и с каким-то новым — с ощущением недостаточности. А потом стало грустнее и страннее — про свой день рождения Серый вспомнил сам только однажды. Когда Олег написал, что берет еще три месяца. Сережа ответил только — у меня день рождения в ноябре. Как будто Олег это когда-то забывал. Наверно, тогда все и начало раскалываться. И никогда никаких сюрпризов. А вокруг праздника Олега всегда тысячи вопросов — расскажи мне все, что хочешь! сделаю для тебя идеальный день! Так было до, и постепенно после тоже стало возвращаться к этому. Олег однажды бросает неосторожное — красотка, классно бы такую — в сторону промчавшего мимо Рендж Ровера. А потом…ну…сидит в ней? С Серым на коленях — с днем рождения — куда-то в шею между поцелуями. — Я правда не знаю, Сереж, — Олег погладил нежную кожу шеи, — просто хочу провести этот день с тобой. — Это не считается, — упрямо пробормотал Серый, настроение у него от собственной мгновенно появившейся убежденности, что Олег всегда хотел сюрприз, явно испортилось. — Мы и так каждый день вместе. Олег смотрел на него внимательно и серьезно: — Пусть так будет и дальше. И всегда — озвучил несказанное у себя в голове Сережа. Наверно, Олег это хотел сказать, но испугался? Странно что-то обещать, особенно сейчас. Серый подполз ближе, опустил голову на широкую горячую грудь, водил осторожно по затянувшимся шрамам. Сейчас это казалось нереальным, словно они проживали несколько жизней в параллельных вселенных, и в одной из — он почему-то его убил. Воспоминаний уже не осталось, теперь их заменяли фантазии — и это было еще хуже. Они были яркие, мертвые, словно внутри тогда не было ничего, полый сосуд. — Прости за это. Олег помолчал, он, конечно, понимал, за что. Как бы они ни играли в непамять, прощение Сережа просил только за одно единственное — и оба знали это. — Не начинай. Осознание пришло резко — через несколько дней, прямо в зале, пока Олег бегал на дорожке уже мокрый и блестящий — стянул футболку, и теперь волоски на груди серебрились от влаги и света. Серый от собственной проскользнувшей мысли замер над ноутбуком — это же сумасшествие! Фантазии атаковали все и разом — вот Олегу пятнадцать, и он с ним, а вот двадцать, и он все еще с ним, двадцать пять — и Серый так хочет, чтобы он был с ним, тридцать — и он с ним. А потом будет сорок — и Олег…будет с ним? И наверно, начнет седеть, станет сентиментальней с возрастом, вспомнит точно всех одноклассников, будет готовить по каким-нибудь безглютеновым рецептам и продолжать убиваться в зале до мокрых вещей — потому что уже знает, что такое уходящая жизнь. И удерживает ее в себе — старательно, упрямо, вместе. То есть — вместе с ним, с Сережей. И седеть они будут вместе. У Олега очень теплые глаза — острые черные ресницы, горячие руки, и огромное — верное сердце. И, забравшись в него, Серый греется там, баюкается знанием — так будет всегда. Ответ был так близко! Эта мысль не дает покоя и преследует Сергея всюду. Он замолкает, не задает больше вопросов, не обсуждает приближающуюся дату, как было еще год назад — ну, хочешь, поедем в Амстердам? хочешь, дом в Стамбуле? В Стамбуле Олегу и правда нравилось, но вряд ли это была заслуга города. Тепло, красиво, вкусно, но главное было в другом — там с Серым по-новому, все оживает в них — прикосновения, казавшиеся знакомыми, становятся неловкими вновь, а приносить утром букеты — словно игра на опережение. Нет, я тебя сильнее. А теперь — никаких вопросов, как Олег и просил. И это настораживает. Вечером в ванной Серый откидывает голову Олегу на плечо, касается гладкости шеи носом — побрился наконец-то. В груди у Сережи горячо и взволнованно, хотя уже все решено. Олег, словно чувствует что-то, наклоняется, шепчет низко и возбуждающе в самое ухо: — Рассказывай. — Что? — Серый смеется, не поворачиваясь, водит под водой по крепкому бедру рукой. Олег тяжело вздыхает, как будто приходится объяснять очевидное, Разумовский чувствует как поднимается грудь под спиной. — Ты не задаешь вопросов, не спрашиваешь о любой вещи, на которую я смотрю — подарить ли мне ее, не… Он не договаривает, потому что Сережа перебивает, смеясь: — Ты сказал, что ничего не хочешь. Ты уж определись, детка, — детку выговаривает заигрывающе-весело. — Или хотел, чтобы за тобой побегали? — Он оборачивается с хитрым прищуром — глупый любимый Олег, ты даже не представляешь, что тебя ждет. Олег, кажется, правда смущается. Выглядело именно так — как только Серый выполнил все, выуженные из Олега, желания, он стал капризничать — почему это вокруг него не бегают с вопросами? И он неожиданно соглашается: — Ты прав, — Олег прижал к себе Сережу крепче, под водой, поперек груди, — наверно, мне просто нравилось твое внимание, — голос повеселел, — помнишь, как в восьмом я собирался в кадетку? Серый развернулся так резко, что вода и пена выплеснулись через края, забились об кафель. — Помню. — Я не собирался, — улыбнулся Олег, — просто нравилось, как ты допытывался тысячей вопросов. Чего ты? Сережа смотрел исподлобья без тени улыбки — обиженно. Он демонстративно извернулся так, чтобы теперь сидеть напротив, выливая воду на пол каждым движением, и, закинув на Олега ноги, сказал ровно и холодно: — Помнишь, как на втором курсе ты собрался в армию? — Помню. Серый только многозначительно кивнул, мол — ну, ясно, ну, спасибо. Это не должно веселить, но Олега все равно порадовало — вот такие старые обиды возвращали в мир, где Сережа не чувствовал поглощающей виновности, не молчал мучительно, не — прости меня — при каждом касании к груди. В общем — Сереже шла эта обидчивая холодность. — Так ты просто подлый манипулятор, Олег Волков, — важно продолжил Серый и капризно опустился под воду по самый нос — я с тобой больше не разговариваю. — Совсем чуть-чуть, — весело кивнул Олег. — Не обижайся, мне было четырнадцать, и я не знал, чем еще привлечь твое внимание — в рисунки у меня не очень получалось. Это правда — был у них блокнот сюжетов. Сережа его обожал — там были целые романы, сатирические эпосы, и даже поэмы — в старой, найденной в библиотеке тетради с пожелтевшими листами создалась настоящая Книга Тайн. В ней был даже Липчанский — веселило рисовать их свадьбу с Зеленкой прямо на уроке алгебры, Олег старательно выводил Андрею платье — огромное, как на обложках дисков с мультами про барби. — Надеюсь, он никогда это не увидит, — глупо хихикнул Олег, дорисовывая подобие кроссовок, торчащих из-под подола. Сережа давился смехом, посматривая на Зеленку у доски — придется вечером самому разбираться в этих дурацких уравнениях. — Олег, — Разумовский заржал так, что повернулась сидевшая впереди Аня, — даже если он увидит, — он прыснул еще раз, тут же утыкаясь в тетрадь, чувствуя, как краснеет от смеха, — он все равно нихера не поймет, — вышептал он, косясь взглядом на Олега, старательно выводящего три полоски на обуви невесты, которая больше была похожа на орка, чем на Липчанского. В общем — книга тайн жила, прогулки были нераздельно совместные, шутки, страшилки и идеи тоже были одни на двоих, но Олег чувствовал, что этого все еще недостаточно — надо Сережу забрать полностью. Вот и придумал случайно кадетку. Точнее, один раз он и правда о ней подумал, а заметив, как Сережа насупился со своим - это место для придурков — понял, что вот оно. Сережа его не хотел отпускать. А Олег хотел быть нужным. Под водой чувствительность ниже — Олег ощущает, как Сережа скользит ступней по низу живота, гладит по дорожке волос, касается члена — легко и почти невесомо. Олег слегка приподнимает бедра — колышется кромка остывшей воды, пытается ухватить за узкую ступню, но Серый выскальзывает, злобно ухмыляясь. — Ты наказан. Олег от такого не может скрыть пораженного: — Ты охренел? Серый только улыбается, поднимает гладкую ножку в пене — вытягивает, почти касаясь олегова плеча. — У тебя есть шанс смягчить приговор. — И в чем меня обвиняют? В краже твоего сердечка? Серый, не удержавшись, засмеялся: — По этому делу истек срок давности. — У меня через минут пятнадцать день рождения, это можно считать смягчающим фактором? — Ну, если за пятнадцать минут ты успе… Не договаривает — Олег дергает за щиколотки, и Серый смешно скатывается под воду, выныривает мокрый, злой и дезориентированный — отлично, в карательную этого недоделанного прокурора. То есть в спальню. У Олега в груди такая нежность — столько света. Серый в темноте спальни — мираж, таинственный силуэт из снов — такой видел в холодных казармах, в горячих песках, под капельницей и венецианским дождем — вот такого, настоящего. У Серого живот дрожит от поцелуев, он зарывается пальцами в короткие волосы — Олег прикусывает выступающую косточку. — Повернись, — от этого голоса у Серого все схватывает в солнечном сплетении — такого возбужденного и низкого, как будто скребут острыми ногтями по самому сердцу, кусают клычками в коленку. Серый поворачивается бесстыдно, с таким наслаждением — прогибается ниже, грудью, лицом по простыне — Олег, включи свет, посмотри на меня. Но Олег не включает свет, Олег целует в позвоночник, спускается к пояснице, горячее дыхание на холодной после воды коже ощущается как ожог. Как его язык — пылающе. Быстро становится жарко, в комнате — душно. Серый между стонами думает на краю сознания — он вообще-то не так хотел…у Олега вообще-то уже надцать минут как день рождения, и…и еще у Олега пальцы, которые как будто гладят по самому сердцу, вот-вот слезы навернутся — снова. Серый ощущает, что стареет, наверно, становится оголен ко всему, что о главном, о любви — снижается порог защищенности к чувствам. И вот, спустя много минут, — Олег отрывается от его лица — на губах появился вкус соли. Сереже немного стыдно, что почти плачет от подкатывающего волнами оргазма, но Олег только целует крепче, а между языков — люблю тебя. Утром Сережа просыпается на час раньше, чем планировал, то есть на полтора раньше, чем Олег. Прокручивает, как это выговорить, в какие обличить слова — люблю тебя? Он покосился на Олега — тот спал крепко и доверчиво, закинув на него тяжелую руку. Правую. Сережа почувствовал вдруг несвойственное себе удушающее волнение — может, это вообще не подарок? Может, он заигрался сам с собой в сюрпризы? Да и… — Ты... — его дернуло от раздавшегося сиплого со сна голоса Олега, — не спишь, что ли… — пробормотал тот, прижимаясь сильнее, едва приоткрыв глаза. Разумовский не понял — от волнения, для придания себе большей уверенности или на удачу, но поцелуй получился совсем не утренним — резким, глубоким, трепещущим. Олег улыбался, притягивая ближе, и Сережа слышал, как сердце начинало разгоняться в груди, шумело в ушах. Словно он был в шаге от самого главного в жизни, и теперь боялся подойти, делая его. — С днем рождения, — голос у Серого был странный — чуть дрожащий. Олег отстранился, пытаясь вытащить себя из любовной утренней полудремы. — Спасибо, солнце. От солнца у Сережи замерло в груди. Столько любви невозможно носить в себе — столько между двумя не бывает, наверно. — Солнце? — он глупо переспросил, сплетая пальцы. — Да, — Олег не тянулся больше за поцелуями и смотрел ясно, признавательно, словно вот — хочу, чтобы ты знал, и будто в подтверждение сережиного чувства добавил, — ты мой свет. — Я… — в горле пересохло, и все подготовленные слова показались нелепыми. Сережа прикрыл глаза, схватился за олегову руку и выпалил, чуть глухо в самых важных словах, не отрывая взгляда. — Олег. Ты самое главное, что есть в моей жизни, ты ее центр. Ты моя любовь. Моя душа. Все, что было со мной и с нами, и с тобой…это же все часть, осколок, который остался в этой любви, и… — Серый, — Олег приподнялся на подушках, и Сережа вместе с ним — нервно и торопливо, не хватало еще, чтобы Олег его перебил в такой момент. Или его уже заносит? — Не перебивай, — и Олег послушно замолчал, всматриваясь с каким-то нераспознаваемым чувством в глазах. — Мы не говорили этого друг другу. Но мы семья. — Голос у Сережи дрогнул, и в повисшей тишине солнечной спальни Олег слышал его участившееся дыхание, смотрел на поблескивающие, обкусанные губы, и чувствовал собственное сердце — где-то в горле, едва удерживающее подползающий ком. Сережа продолжил уверенно. — Мы семья. Я буду любить тебя. От буду у Олега задрожали пальцы, и он сжал сережину руку крепче, не позволяя себе поверить в то, что услышалось в начинающемся обещании — неужели?.. — Защищать тебя и беречь. И от себя тоже. И от всего мира. Хочу состариться с тобой. Или жить вечно, лучше, наверно так… Боже, — он сбился или уже давно говорил лишь то, что само становилось буквами изнутри, — Олег, мои сердце и рука, и весь я — уже твои, и… Олег выдохнул шумно и тяжело, и Серый, едва заметив в темных глазах блеск, больше не выдержал — припал к нему, близко и жарко, обнимая за широкие плечи, гладя по непослушным волосам. Боже, у него кольца остались внизу, под кроватью, никакого эффектного преподнесения, никакого вау — забыл обо всем, едва заглянув в эти его глаза — в них столько всего, что скрылся трусливо в его изгибе шеи, в его запахе — даже не договорил. И… — Олег, выходи за меня замуж, — прозвучало теперь как придушенная просьба, а не торжественный вопрос, и Серый добавил совсем глупое, — хоть я и не подарок. Олег нелепо хохотнул, прижимая крепче, гладя по спине. Пара вдохов, чтобы совсем не разреветься. В сердце было странное необъятное счастье — всю жизнь это казалось глупыми словами из фильмов, а теперь это было такими огромными словами, в них — мы неделимое вместе и навсегда и ты мое все а я твое и обещание друг друга как единственный смысл и самое самое самое то от чего стекленеют глаза и горят щеки — и даже смерть не разлучит нас. Наступила тишина, и Сережа выпутался из сильных рук, не поднимая взгляда, уполз на край кровати, копошился под-, Олег сдержал взволнованный смех от его неловкой позы — как смешно рифмовалась еще вчерашняя реальность с уже сегодняшним знанием. С таким масштабом чувства, которое, казалось, всегда было в них, а теперь вот — у чувства есть эта маленькая вещность — эти кольца на сережиной ладони в белой коробочке. — Ты согласен? Станешь моим мужем? Белое золото — широкое, литое, и — боже, горит в груди — обручальное! И сережино — чуть тоньше, чуть меньше. Целовались словно впервые — хорошо, что не было этой сотни гостей и женщины со смешной прической, которая отнимает себе все важные слова, делает их всего лишь звуками. Сережа шепчет между: — Там…гравировка… Олег смотрит только через несколько часов, снимает, чтобы прочитать на свету внутри по окружности: моему мужу — в бесконечность, и надевает быстро обратно, чувствуя, как снова печет в глазах.