With the rain it all starts again

Дождь. Небольшие прозрачные капли, что ложатся на кожу, но не выжигают её как кипяток с Кипящих островов — призрачные слëзы для тех у кого не осталось собственных. Собственных слëз, собственных сил на освобождение от боли и гнетущих мыслей.       Дождю платят не серебряными монетами, а трагедиями, и чем они дольше, тем ценнее. Тех, чьи никогда не кончаются, дождь забирает себе. Хантер у него уже давно. Мальчик лежит в луже, на спине, раскинув руки и ноги по сторонам. Грязная вода обводит его тело по краю, а ему нужно больше, нужно полностью, чтобы скрыло под водой, чтобы она слилась с нездорово-бледной кожей, покрытой корочкой грязи. Грязь у Хантера и на губах и в уголках глаз, от грязи слиплись светлые волосы, вся одежда пропиталась ей. Но намного больше грязи у него внутри.       Омертвелый взгляд упускает мягкий жёлтый свет фонаря, ложащийся на лицо, и то как пара сапог останавливается у края его пристанища. На низком каблуке, сделанные из кожи, зауженные у щиколоток, с отворотами, в пространстве между которыми вырисовывается стрелка. Под этой стрелкой шнуровка, сбоку на голенище золотая бляшка. Слишком древние. Такие же древние как и охотник на ведьм, который сохранил их.  — Мальчик мой…ты заставил…меня…беспокоиться. Мужчина дышит учащённо, слегка наклоняется вперёд, положив руку у сердца. Хантер его всё ещё не видит, но не может не слышать и не чувствовать. Беспокоиться? Беспокоиться не о Калебе? Не о Золотом страже? Беспокоиться о нëм как о нём? Филипп искал его? Ведь так охотник мог обратиться только к своему племяннику? Мальчик с трудом опирается на руки, медлит, прежде чем решиться посмотреть, но всë же решается, потому что голос охотника не возвышается над ним, не пробирается внутрь, ломая только-только сросшиеся рёбра, как голос императора, и он родной, Хантер с ним уже встречался.       Взгляд мальчика бесцветный — на большее его не хватает, верно преподнëс свою кровь Белосу, вместо упущенного палисмана, и важнее кое-как проталкивать по сосудам её остатки, чем наполнять ими зрачки, бывшие прежде рубиновыми.       Да, Филипп обеспокоен и для Хантера это также важно как и то, что голубые глаза охотника не вспыхивают огнями величия, а всё его лицо сходится в мелких морщинах. Филипп кажется Хантеру человечнее Белоса « — И вы согласились? Пятилетний Хантер сидел на своей кровати, рядом с дядей, и слушал каждое его слово с жадностью свойственной детям. — Ох, Хантер, домик, полностью сделанный из пряников, приворожил бы любого ребёнка. Мы были слишком наивны. Вздохнул Филипп умиротворëнно и вместе с тем отвëл в сторону раскрытую ладонь. — Старушка угощала нас разными сладостями, которых прежде мы никогда не видели, пока за окном не стемнело. Калеб сказал, что нам уже пора идти, но она всё не хотела отпускать нас. Говорила, что мы заблудимся в темноте, что лучше дождаться наступления утра. По ходу всей истории охотник делал недолгие паузы, чтобы мальчик успевал за его словами, и ещё, возможно воспоминания о прошлом давались дяде нелегко. — И мы остались у неё. Или он просто придумывал всё? Так или иначе, паузы не затягивались настолько, чтобы, полностью сосредоточенный на истории племянник, мог засомневаться в Филиппе. — Как только старушка снова ушла на кухню, я заметил возле камина шкафчик с книгами и мной овладело любопытство. Пожалуй, иногда оно бывает даже полезно, ведь на корешке одной из книг было написано… Дядя в очередной раз прервался и махнул ладонью к себе, подзывая племянника ещё ближе, наблюдая на лице затаившегося мальчика тревожное предвкушение. Такое предвкушение завладевает сознанием, когда перед тобой вот-вот откроется дверца шкафа, где некто точно ожидает в темноте, некто страшный, но ты не можешь перестать смотреть. Поëрзав и нахмурившись, мальчик всё же наклонился к Филиппу вплотную.  — Личные заметки о том как лучше приготовить ребёнка. Прошептал дядя на ухо племянника. — Старушка оказалась дикой ведьмой и собиралась съесть нас. Я сказал о своих наблюдениях Калебу. С распахнутым ртом и широко раскрытыми глазами Хантер замер. — И как?..Как вы убежали, дядя? Поддержал он шëпот Филиппа. — Когда дикая ведьма вернулась с кухни, она попросила нас растопить печь, чтобы сделать ещё партию печенья, но мы с Калебом уже догадывались, для чего именно предназначалась эта печь. Мы сказали, что не знаем как растопить печь, и когда она решилась показать и наклонилась к заслонке, мы толкнули её внутрь. Следующее Филипп произносил триумфально, громогласно, расправив плечи: — Гнусная дикая ведьма зажарилась и больше она не съест ни одного ребёнка. Восторженный, мальчик едва не подскочил на ноги. — Вы были такими храбрыми! Он поднял руку так, словно держал в ней меч. — Когда я вырасту, я буду защищать от диких ведьм тебя и Кипящие острова! Филипп ласково улыбнулся и коснулся ладонью щеки племянника. — Не сомневаюсь, мой мальчик. Ты станешь моим золотым стражем. » Филипп рассказывал Хантеру истории своего прошлого, читал с ним книги и брал с собой на разные мероприятия, но прежде мальчик, кажется, не знал его имени. А ещё охотник с каждым годом всё реже появлялся в замке. — Дождь здесь совершенно иной, да? Мягкий, успокаивающий, даже почти тëплый. Нам ведь не хватает этого спокойствия? Мужчина вытягивает вперёд ладонь и бережно собирает капли. — Нам ведь нужно обсудить как быть дальше? Хантер поднимает одну руку перед собой и протягивает к Филиппу, дрожащей, но замечает как спешно бьëтся собственное дурное сердце, и прижимает конечность обратно к груди. Бесконтрольные эмоции не должны овладевать Золотым стражем. Хантер усвоил это с наступлением десяти лет и с ним остались синяки, пробивающие запястье болью при каждом неосознанном поступке. « — Так и должно быть. Ты должен быть обеспокоен своим поведением недостойным титула Золотого стража. И ты будешь чувствовать это каждый раз, когда будешь поступать неправильно. Считай. До тех пор пока не сможешь взять контроль над собой. — Прошу…прощения…мой император. » И Хантер отсчитывал свой пульс вместе с императором, ощущая, что рука немеет, а он всë никак не может успокоиться и вдохнуть, что грудная клетка пережата тисками. Филипп тяжело вздыхает смотря за терзаниями мальчика и наклоняется к нему. — Больше никаких правил. Этот мир не нуждается в Золотом страже так же как и не нуждается в Белосе. Я обещаю тебе. Шепчет он — это станет их общей тайной от Белоса — и подаёт Хантеру ладонь. — Новый мир с другими людьми — всё, чего я хотел для нас обоих. Здесь всё начнётся сначала. Хантер сжимает губы, оглядывается оробело, и снова тянет свою руку к Филиппу. Ближе, ближе, ближе. Она всё больше трясëтся. Задержавшись секундно, мальчик судорожно хватает мужчину за запястье, жмурится и вжимает голову в плечи, ждёт его сопротивления или запрета. Но Филипп только бережно накрывает его ладонь своей свободной. — Никто больше не может ничего тебе запретить, помнишь? Бывший Золотой страж делает несколько глубоких вдохов и считает пульс Филиппа. Его сердце тоже спешит, может только немного отстаёт от сердца мальчика, и племянник ощущает их близость. В глазах Хантера кажется впервые снова проявляется их цвет и он смотрит неверяще. Мальчик тянет охотника к себе и Филипп садится на колени рядом с ним.       Хантер открывает рот бесшумно. Он так долго хотел поговорить с Белосом, когда обозначить сколько в происходящем всего « не так «, как ему постоянно страшно, и хочется понимать намерения императора хоть немного, значило бы подтвердить свою непригодность к существованию. Хантер похоже больше не умеет говорить о важном. — Ты можешь сказать мне, что тебя беспокоит. Мальчик машет головой, всматривается в грязную воду и, зачерпнув еë в ладонь, прикасается руками к плечам мужчины, а потом вдруг вцепляется в них. — М-мы же семья, да?!..И ты делал в-всё это только ради нашей безопасности…и безопасности нашего мира?! Ты… Ты бы не бросил меня здесь одного?.. Он кричит это не Филиппу, себе. Себе. Чтобы каждый раз подменять правду. Правды слишком много в реальности, где Хантер не сбегает из дома на городские дороги — не может, пусть никто его и не держит — и всегда валяется у крыльца. Вдруг он понадобится Филиппу. Только настоящий Филипп нисколько не отличается от Белоса. На выходе из портала — последнего рубикона между миром людей и кипящими островами — Филипп, а не Белос, держал Хантера за сведённые за спиной руки. Именно так, чтобы пальцами давить на гематомы, причиняя боль. Мальчик очень многое познавал через боль, особенно в детстве, и мог бы перечислять события прошлого, начиная с применяемых к нему наказаний, но даже с возрастом не позволял себе считать их неправильными. Императору виднее, Золотой страж свыкся с его суждениями. — Ты сильно разочаровал меня примкнув к диким ведьмам, Хантер. Возможно тебе есть что сказать в своё оправдание? Однако, Филипп совсем не вкладывал горечи в свои слова и был скорее впечатлён, склоняясь к мальчику с усмешкой и любопытством во взгляде. Это при его-то воспитании Хантер всё равно осмелился на мятеж? Эта упëртость в нём несомненно от оригинала. — Ты всё время… Всë время… Лгал мне!..Это ты!..Ты убийца! Хантер едва держался на ногах, пока прорвавшаяся к нему истина была занимательной для Филиппа. Мужчина позволял мальчику и повышать голос, и фамильярности, только чуть морщась от высоких детских воплей. « — Представляешь, завтра я буду посвящён в Золотого стража! Стану самым юным Золотым стражем и буду командовать всеми остальными! То, ради чего я так долго и усердно тренировался! Я обязательно справлюсь! Ему едва исполнилось тринадцать и мальчик делился впечатлениями с плюшевым розовым лягушонком, подаренным ему дядей на пять лет, бегло переходя от одной стороны своей комнаты к другой, когда дверь приоткрылась и в комнату прошёл Белос. Он взглянул на племянника с упрёком. — Не кричи, Хантер, я слышу тебя из коридора. Золотому стражу не подобает так себя вести. Не кричи, иначе мне придётся вырвать твой язык. Едва-ли тогда речь шла о поведении перед подчинёнными, Белос просто не терпел шума, или Хантер напоминал ему другого мальчика, радостно восклицающего перед «братом», что он станет великим охотником на ведьм? — Прошу прощения, я…волнуюсь. Этого больше не повторится. Хантер опустился на одно колено перед императором, стыдясь своего порыва. — Хорошо, я уверен, что ты услышал меня, мой мальчик. Завтра важный день, не стоит тратить силы попусту. Белос смягчился и положил ладонь на его плечо, закрепляя нужное ему поведение. Он отучал мальчика от лишних эмоций в своём присутствии, а присутствовал император по всему замку. Может быть поэтому так много чувств вырывалось из Хантера за императорскими стенами » Бывший император и сейчас мог бы исполнить давнее предупреждение, но только слушал, практически с упованием. Как же Хантер с Калебом были похожи, лучшее его творение. — Зачем?! И всё-же мальчик смотрел на него с надеждой, наивными глазами. Этому ведь должно быть объяснение? Дядя не мог быть плохим человеком, значит цель благая? Пусть уже скажет! Пусть убедит его! Хотя бы придумает новую сказку… Но Филипп не собирался успокаивать Хантера, которому это было так нужно. Сейчас, после многолетнего подчинения Золотого стража, больше захватывающего Филипп находил в его протесте.       Мальчик замолчал, ища в глазах охотника хоть что-то отдалённо похожее на сострадание. Но в них не было ничего подобного, никогда не было. — …Да ты мне даже… Даже не семья… Тоскливо прошептал Хантер и улыбнулся окровавленными губами, сам своей трагедии. Искушённый в лукавстве, Филипп совсем чуть-чуть привнёс во взгляд волнение, и даже перестал давить на руки Хантера. — Я столько для тебя сделал, мой мальчик, я… Охотник прервался и засмеялся, как только заметил как гримволкер откликнулся на знакомые слова. Так предсказуемо. — Очень старая сказка, верно? Мне она тоже изрядно приелась. Я не твоя семья. У тебя никогда не было семьи. Я твой создатель. — А я… Нет, он не хотел спрашивать. — Кто _ты_? Филипп прикоснулся к впавшей скуле мальчика ладонью. — Ты — часть прошлого. Я не скажу ничего вопреки картинам, которые ты видел. В его тоне была только обыденность, словно картины не отображали собой тысячи ушедших невинных жизней. Создатель резал гримволкера правдой без каких-либо послаблений, вспарывая его живот одним движением, подхватывая выпадающие внутренности, и рассматривая их вместе с мальчиком. Хантера тошнило от совокупности разной боли, от крови во рту, от горячечности, сделавшей всё тело липким. Он едва ли не закрывал глаза, а Филиппу похоже было посильно останавливать время ради продления собственных экспериментов. — Правда слишком тяжёлая для тебя, Хантер? Тебе придётся жить с ней. Охотнику наскучило безмолвие гримволкера, он отпустил руки мальчика, и тот упал на колени. — Значит, ты хочешь… Хантер смотрел в расплывшуюся стену, собирая мысли подобно осколкам стекла, хватаясь за острый грубый край самого крупного и тут же роняя его. — Хочешь, чтобы я был Калебом? Но ты убивал их… Каждого… Я…Почему я? Филипп покачал головой, довольный, точно родитель, глядящий на ребёнка, что старался разгадать его загадку.  — Нет, Конечно, нет. Все они были предателями. — Но я ведь то-… Начал Хантер, но, стоило охотнику шагнуть вперёд, тут же замолчал. — Я сделал тебя лучше них, лучше Калеба. Ты не сможешь уйти от меня. Всë выходило с его лëгким, чëрствым сердцем. Филипп собирал любовь к себе, но никогда не стремился её удержать, если любящий его хоть как-то действовал ему наперекор, и потому ему вечно требовалась новая. Вот его вечное проклятье. И корни его не в дикой магии. — Да… Я не смогу… Мысли о том, что он мог бы жить в Совином доме и учиться в Хексайде теперь казались Хантеру слишком нелепыми. Он не ведьма и даже не человек, он чужой клон и не принадлежит себе. — Можно я… Можно я пойду спать?..У меня здесь есть комната? Не « своя » комната, просто комната. Ни в замке императора, ни здесь не было ничего его.       Для продолжения разговора Хантер ощущал себя слишком измученным и всё равно беспомощным перед Филиппом. Мальчик поднялся, дрожа и опираясь об стену, и повернулся лицом к мужчине. — Да, конечно. Филипп прошёл вперёд по коридору и остановился возле одной из дверей, приоткрывая её.       Хантер не чувствовал боли пока шёл, она нашла его уже в комнате, когда мальчик прислонился спиной к двери и разрыдался, размазывая кровь по лицу, и вспоминая всё отрывками: Вспоминая Эмити, прикрывающую Луз, которая продолжает перебирать листочки с глифами. Вспоминая Гаса и Уиллоу прижимающихся к нему. Тепло их ладоней, держащих его ладони. Словно победить божество освобождённое Белосом им поможет единство. Бессмысленную битву. Измождение, поделëнное на пятерых. « — А этот? Этот тоже со мной останется? Отдашь мне свою главную игру-у-ушку, Белос? Коллекционер вырастает в длину, в широкую чëрно-белую ленту, перемещаясь по воздуху, и обвивается вокруг Хантера спиралью. Мальчик вздрагивает, но пересиливает себя и не жмурится. Останется. Он убеждён, что останется, и готов принять это, всё ещё не отпуская ладоней Гаса и Уиллоу. — Ой-ой-ой, пугливый какой. Божество притворно возмущается, отскакивая вперёд. — Я разве страшнее вот… Его тень обращается страшным силуэтом, возносится над ними громадным скелетом, обмотанным кажется болотной тиной, слабо напоминающим человеческий. Коллекционер выращивает на черепе рога и последние его слова переходят в рычание: — ЭТОГО? Оглушающее, оно заставляет красного кардинала, спрятанного Хантером во внутренний карман рубашки, забиться с новой силой, заставляет мысли всех пятерых спутаться, а их самих содрогнуться. Луз роняет свои записи и Эмити помогает ей собирать их. — Вы забавные, ребята. Мне нравится. Божество хихикает и щёлкает пальцами, уменьшаясь до размеров ребёнка, но и в таком с виду слабом теле, Коллекционер не кажется более безобидным. — В играх нет ничего страшного! Ты любишь прятки? Или может догонялки? Или. О, я много всего знаю! Пойдëшь ко мне? Он виснет в воздухе, повыше лица Хантера, и протягивает к нему руки, когда Белос заканчивает все важные для своего перехода приготовления, и снова обращает внимание на Коллекционера. — Нет, этот со мной. Все остальные — твои. Удовлетворëнно заключает он. Божество по-детски вздыхает и опускается на пол. — Жалко конечно, но и этих мне хватит и ещё останется! Приятно иметь с вами дело, сэр! Подмигивает он Белосу. — Развлекайся. Напутствует император взмахом руки и направляется к Хантеру. Этот со мной. . . . Почему? Почему? Почему? . . . Хантер бледнеет ещё сильнее и смотрит на своих совсем недавно обретëнных друзей. Оставшись у Коллекционера, он остался бы и с ними. « — Мы будем играть в настольные игры, смотреть страшные фильмы, есть попкорн и шутить дурацкие шутки! Это и называется ночёвкой! Объясняла ему Луз, взмахивая ладонями в неуëмном энтузиазме. — Кажется, это звучит неплохо. Неловко улыбался Хантер, рассматривая на ковре, где они и сидели, коробки с упомянутыми настольными играми. С кухни раздался какой-то писк и уже скоро Эмити вышла из неё с миской попкорна и поставила возле Луз, стеснительно поцеловав её в щëку. Дверь Совиного дома распахнулась и в него вбежал Гас. — Ребята, я нашёл у себя несколько человеческих дисков! Может мы сможем как-то перенести изображение с них на наши устройства? Следом за ним, неуклюже придержав дверь, и поздоровавшись со всеми, зашла Уиллоу. Гас продемонстрировал собравшимся четыре плоских коробки от дисков, которые Луз тут же узнала. — Думаю, что нам не придётся переносить его! Где-то в кладовке у Иды я видела телевизор из моего мира! Может мы отправимся разведать обстановку? Кладовка стала их отправной точкой в очередное приключение и это было…здорово. Бывший Золотой страж навсегда запомнил, что между « жить » и « существовать » стоит огромная разница. » Божество не казалось слишком милосердным, может оно убьёт их в первой же своей игре, как только игрушки покажутся ему скучными, может обречёт на нескончаемые мучения. Но… Возможно они выиграют, возможно смогут предложить свои игры — договориться — возможно Божество отпустит их, хотя бы временно. С Коллекционером существовало « может «. С Белосом были недопустимы никакие « может «. Хантера начинает трясти и из носа по его губам течёт горячая кровь. Мальчик не воспринимает Гаса, импульсивно дергающего его за руку, чтобы увидеть, что Хантер « здесь «, не воспринимает Уиллоу, стирающую кровь с его лица, не видит как Эмити и Луз стараются задержать Белоса. Всё просто — Хантер уже мёртв — и это другого мальчика Белос вырывает из единства, другого, пока императорский зал такой мнимый и размытый. Другой мальчик спотыкается на каждом шаге к порталу.       Только пуговица наконец не выдерживает и Флэпджек выскакивает из кармана Хантера, заканчивая свой манёвр и жизнь в сжатой ладони Белоса, мучительным зрелищем вырывая мальчика из « мнимого » » Филипп не обрëл своих взысканий в некогда родном ему мире. Мир этот переменился, слишком давно переменился, подчинив себе новую технику, сложив новые законы и границы, и похоже продолжал меняться; стал шумным, стал стремительным, охотник оказался для него слишком старым.       Услышать об охоте на ведьм на Земле можно было разве что проходя мимо экскурсионного отряда или в ходе разговоров о фильмах и видеоиграх, этим развлекал себя почти каждый человек нового мира. Увидеть искажённые изображения охотников несколько чаще: постеры, не имеющие ничего общего с подлинной историей, открытки, почтовые марки, рисунки на стенах домов, выполненные с помощью баллончика с краской, и ещё многое другое. « Охотник на ведьм » в курортном городке стало слоганом, и Филипп точно не хотел наблюдать этого, происходящее вызывало у него непонимание и отторжение. Ещë на Кипящих островах к императору закрадывались мысли, что мир мог измениться слишком сильно, но за своей одержимостью он их не замечал. Сейчас уже ничего не исправить. Филипп доживает свою безрадостную вечность в лесной хижине, выживая из ума от безысходности и бездействия. Ему кажется, что Каллеб рядом, и они снова просто мальчишки, играющие в лесу. Среди горожан ходит молва, что Филипп колдун, преданный забытой дикой магии, что она отняла его рассудок.       В семнадцать лет Хантер изготавливает деревянные мечи, учится играть в прятки и салки, читает одни и те же сказки, и отчаянно надеется, что однажды их обоих сожгут вместе с этой хижиной, и они будут свободны. Сожгут не люди, а дикие ведьмы, которые бежали на Землю от императорской расправы, и в его короткие и очень редкие прогулки презрительно узнают в нём Золотого стража. А пока Хантер лежит в луже, а иногда в грязи, — осенний дождь на Земле не столь частое явление, как тот, что сопровождает его в голове, — и внутри настолько глубокая пустота, что мальчик даже не берётся к кому-то тянуть из неё руку. А мир не добрая сказка, отчего для изредка проходящих мимо подростков он — история, которую они снимают с языков смеясь. Фрик какой-то. Ученик колдуна. Такой же больной, как и его родственник. . . .И снова приходит дождь. . .