trust me

Сынмин знал, что рано или поздно, но их семье станет слишком рискованно скрывать тот факт, что его омега давно созрел, когда первая капля вязкой жидкости оказалась на его белье. Благодаря тому, что его отец неплохо разбирается в травах и имеет хоть и маленький, но какой-то опыт лечения волков, он смог смешать нужный раствор, чтобы скрыть все признаки течки собственного сына. Папа к этому отнёсся более скептически, он понимал каждого: в первую очередь своего сына, который боялся ступать на порог взрослой жизни, обзаведясь меткой и волком, с которым ещё придётся провести всю жизнь; но ещё он прекрасно понимал своего мужа и альфу, который заботится и переживает за собственного ребёнка, который едва ли научился жевать, когда из его рта вылетело обнадеживающее «папа». Во взрослую жизнь Сынмина никто не хотел отпускать, но время жмёт, а подозрительные взгляды навевают некоторую панику. Сынмину уже исполнилось двадцать две зимы, он не самый поздний омега из их стаи, но такая длительная тишина для вожака кажется одновременно пугающей и разочаровывающей. Если вся семья Ким скрывает факт того, что их омега годен для забега, то ему придётся ввести новые правила, которые ужесточили бы контроль, насколько жестоко это бы ни звучало. Необходимость поддерживать рождаемость в стае слишком велика, чтобы позволять омегам ходить так долго. Возможно, никто это не отрицает, как бы грубо это ни звучало, такое отношение к омегам потребительское. На них смотрят из расчета тела, которое может выносить за одну беременность несколько волчат. Если на ежегодном летнем забеге соберётся хотя бы пять пар, то к следующей зиме можно ожидать десять волчат, что уже увеличит их стаю. Сынмин на себя и на своё тело большие надежды не возлагает, что его радует. Его бедра слишком узкие, что даже выносить и родить одного волчонка может оказаться затруднительным. Он знает, что скорее всего в первый забег никто не захочет с ним связываться, только хотя бы из-за ширины его бёдер, но его все ещё пугает факт того, что ему придётся кому-то подставить свою шею и отдать собственное тело. Сынмин не знает ни одного альфу, глядя на которого в голове проясняется и возникает мысль, что это тот самый, с кем хочется до самой старости и даже несколько детей. Местные альфы не плохие, но это не то, что нужно Сынмину. Возможно, не то. — Не беспокойся, ладно? — Хенджин держится от Сынмина немного отдалённо, потому что до забега осталась всего неделя. Нельзя смешивать запахи, чтобы не допустить никаких проблем в преддверии такого важного события. — Хенджин, — Сынмин устал, у него от переживаний возле виска вылез первый седой волос, который он со слезами на глазах выстриг, — я не могу не беспокоиться. Если бы двумя словами можно было убрать все тревоги, то ни у кого не было бы нервного срыва и истощения. С Хенджином они были соседями с самого детства, когда семья старшего переехала из другой стаи. Ничего такого, что могло бы заставить местных волноваться, потому что вожак принял их с распростертыми объятиями, ведь вернулся младший брат с семьей. Для многих это оказалось слишком волнительным, чтобы это так просто пропустить. Договариваться о браке своих детей до того, как они вообще родились — распространённая практика. Многим семьям, у которых дети — омеги, хочется найти подходящую пару для ребёнка исходя из положения семьи, а не чувств. Несмотря на то, что это никаким образом не поощряется, некоторые умудряются заключить сделку, но семьи Сынмина и Хенджина не в их числе, что, безусловно, усложняет кое-какой момент для одного из них. — Мин, я что-то придумаю, ладно? — Хенджин протягивает руку, чтобы коснуться чужой, Сынмин бы рад почувствовать хоть немного ласки, но он вынужден отстраниться и избежать прикосновений. Им нельзя. Сынмин не может даже представить, что может придумать Хенджин. Найдёт альфу, который более или менее сможет быть достойной парой? — Хен, даже если в этом году я смогу спрятаться и избежать встречи с альфой, — запах Хенджина сгущается, покрывает поляну, на которой они сидят, и самого Сынмина своей вязкостью, — то в следующем году все повторится. И я не смогу все время бегать, мы и так слишком долго скрывали мои течки. Хенджин хмурится и на чужие слова кивает, но вовсе не от согласия, а чтобы показать Сынмину, что он слышит, пока его мысли одна за другой хаотично бегают в его голове. Конечно же Хенджин знал, что семья его друга долгое время скрывала чужое взросление. Он был одним из тех, кто тоже помогал им в этом деле, потому что отпускать Сынмина не хотелось, но ещё нужно было время. Первая течка — слишком рано, чтобы все бросать и резко вступать во взрослую жизнь. Сынмин бы не выдержал такого давления, а рисковать его моральным состоянием не то, что хотелось бы Хенджину и его волку. — Просто доверься мне, ладно? — Сынмин не выдерживает и поддаётся вперёд, чтобы упасть в чужие объятия, которые ему остро необходимы. Это правда, что Сынмин не готов вступать в союз с каким-либо волком. С каким-либо, но не с Хенджином. За ним он бы на край света пошёл, если бы тот только позвал. Влюбиться в друга странно, страшно и больно. Потому что от чувств омеги мало что зависит, когда альфа именно тот, кто делает окончательный выбор и выбирает себе пару. Но это когда дело касается одинокой омеги. С парами все гораздо проще, для них забег не больше забавы, в которой они могут размять лапы и мышцы. — Пожалуйста, скажи, что все будет хорошо, — Сынмин жмурится, стараясь не пролить ненужных слез. — Обещай, что что-нибудь придумаешь. — Обещаю, Мин, — Хенджин утыкается носом в чужой висок и пытается сдержать себя от того, чтобы слишком близко не подобраться к шее Сынмина, откуда так и тянется сладкий манящий запах. — Доверься мне. Хенджин знает, что сегодня им придется расстаться на неделю, чтобы подготовиться к забегу. И пока альфы будут в обличие волков прочесывать лес, якобы подготавливая тело для длительного бега, но на самом деле обыскивая все углы, в котором сможет спрятаться волк поменьше, омеги уйдут в дом вожака, в котором его пара будет подготавливать парней к новому этапу их жизни. Доверие Сынмина это то, что Хенджин боится потерять и молится всем возможным богам чтобы после этого забега оно осталось между ними. То, что он собирается сделать неправильно, но его альфа уже какой год воет, требуя одного: омегу, что жила не только по соседству, но и в сердце. Сынмина он любит. Не той любовью, что друзей или младших братьев, а той, которая заставляет сердце трепыхаться, да ревность сдерживать, когда другие альфы заводят разговор и укладывают руки на тонкие омежьи плечи, помечая своим запахом. Но никто не имеет права помечать его Сынмина своим запахом. И если тот думает, что в день забега за ним никто не бросится, то глубоко ошибается. Ким Сынмин лакомый кусочек в логове зверей, которому предстоит сильно постараться, чтобы увести след. Сынмин ненавидит осознавать тот факт, что это последний день, когда он может так свободно касаться Хенджина. Через неделю все поменяется, потому что тот тоже решил принять участие в забеге. Через неделю он пометит своего омегу, который скорее всего не будет рад дружбе своего альфы с другим омегой. Но Сынмин ведь тоже будет помечен. Кем-то другим, кто скорее всего не будет таким ласковым и заботливым, как Хенджин. Будет помечен тем, кого придется полюбить. Ему придется вынашивать в себе волчонка, который будет звать отцом другого. Волчонка, которого он будет любить даже той частью сердца, которая отдана Хенджину. Расставаться с Хенджином больно, но это нужно сделать, пока боль в груди сдерживает слезы, которые не могут столько терпеть. Сынмину потребуется несколько дней, чтобы сначала излить душу, а потом залатать разбитое сердце, которое уже никто не сможет склеить. Хенджин был его любовью. Первой волчьей любовью, место которой уже никто не сможет занять. — Проведи эту неделю весело, хорошо? — Хенджин боится отпустить, потому что чувствует чужие слезы как свои, но он не может все рассказать Сынмину. — Через неделю я хочу видеть улыбку на твоем лице. — Много чего хочешь, — Сынмин хочет отстраниться, хочет посмотреть в чужие глаза, пока собственные не накрыла пелена слез, которая от него теперь не отстанет, но Хенджин не отпускает. «Прощальные объятия», так считает Сынмин. «Обьятия, которые завершают эти отношения как дружеские», так думает Хенджин. И пока один прощается, разбивая себе сердце этими мыслями, второй боится, что перечеркнет все то, что было между ними, заставляя свое сердце болезненно сжиматься. До забега осталась неделя.

///

У страха глаза велики, папа всегда об этом говорил, когда маленький Сынмин отпрыгивал от страшных жуков и пауков, которые были не редкими гостями в их доме. И даже сейчас, бежавши по лесу, ему кажется, что на каждом углу его что-то ожидает. Сынмин знает, что в этом забеге ему не выбраться свободным. С самого начала за ним кто-то петляет, желает нагнать, но у него не выходит. Омеге не нужен такой альфа, который в обличии волка не может догнать того, кто меньше и значительно уступает в силе и выдержке. Сынмину тяжело ориентироваться в лесу, он не знает всех мест, куда бы он мог забежать и переждать погоню. Единственный вариант — поляна, где они последний раз виделись с Хенджином, но туда тоже еще нужно успеть добежать. С разных сторон до него доносятся игривые завывания омег, которые так и подначивают альф на то, чтобы они перестали жевать сопли и действовали. Но Сынмин молчит, только фыркая каждый раз, когда мокрый нос цепляется за свисающую с дерева паутину. Альфы как будто бы специально молчат, до последнего не раскрывают то, куда держат путь. Им нравится дразнить, показывать свою секундную незаинтересованность, а потом срываться на бег. Альфы не тратят свою энергию попусту, оставляя все на потом, когда у омег нет сил, чтобы убегать и прятаться. Волк, который гонится за Сынмином либо слишком молод, либо слишком самоуверен в себе, думая о том, что омега слишком слаб, чтобы выдержать такой темп. Только вот он ошибается. Может, Сынмин и не так хорошо знает лес изнутри, но он много времени провел с Хенджином, который водил его на самую окраину, куда даже быстрым бегом приходилось потеть несколько часов. Сынмин знает, что альфа выбрал заведомо проигрышный вариант и такую же омегу. Потому что пока есть силы сопротивляться, он сделает все возможное, чтобы не попасться в лапы преследующего его волка. За все время, что альфы и омеги бегают по лесу, был только один спаренный вой, который свидетельствовал о соединение первой, и пока что единственной пары. В ней не было Хенджина. Сынмин больше всего боялся услышать именно его. Он знает, что сегодня все равно придется пережить этот момент, который вскроет корку на сердце, которую он старался всеми силами залечить. Хенджин никогда не будет его альфой. Сынмин повторял это каждый день, но вместо облегчения чувствовал боль, которая с каждым разом становилась все более невыносимой. Лапы сами несут его в место, которое навсегда останется в памяти. Место, которое запомнится Хенджином и любовью к нему. А также горестным осознанием того, что Сынмин потерял никогда не имея. В какой-то момент возникает острое желание сдаться, лечь на землю и ждать, пока уже запыхавшийся волк его найдет и заклеймит. И Сынмин готов остановиться, потому что не видел смысл продолжать эту гонку, которая ничего не даст. Он устал бороться с самим собой, накатившие мысли сбивают его с дороги, когда лапы цепляются за корень дерева, что вылез поверх земли. Сынмин глухо падает на бок, слыша за спиной рычание и топот чужих лап. Что обычно думают волки в секунды отчаяния, когда понимают, что все кончено? Сынмин думает о том, что как раньше уже не будет. Думает о том, кого сейчас догоняет Хенджин, который просил доверять ему. Где он? Почему он обманул, почему его здесь нет, когда Сынмин лежит распластанный на пыльной земле. Почему он решил оставить его, когда так нужен. Волк Сынмина тихо скулит, когда слезы начинают течь из глаз, застревая блестящими бусинами в густой шерсти. Пока омега громко воет, не боясь быть услышанным. Ему так страшно и больно, он не знает, что больше разрывает сердце. Но Хенджин его обманул, воспользовавшись хрупким доверием. Возможно, он и не хотел помогать, просто хотел ввести в заблуждение глупого Сынмина, чтобы тот развесил уши и попал в лапы другого альфы. Может Хенджин все знал про чувства и просто захотел отвязаться, чтобы не было никаких лишних слухов и проблем? Но Хенджин ведь не мог так поступить. Сынмин не хочет в это верить. Не может. Но где он, когда обещал? Сынмин знает, что догонявший его альфа где-то рядом, что он готовится к тому, что омега может в любой момент подскочить и удрать. Но хочет ли этого сам Сынмин? Он бы убежал, будь у него хоть одна надежда на то, что Хенджин ему поможет, но даже ее уже нет. Сынмину больше ничего не остаётся, кроме как обратиться назад в человека. Он должен принять этого волка, как своего альфу, как спутника жизни, с которым они проживут вместе несколько десятков лет. У Сынмина никогда не было выбора. В какой-то момент лес застилает тишина, в которой слышно жужжание шмелей, которые облюбовали куст малины, слышно звонкое чирикание птиц, что с забавой наблюдали за волками, которые устраивают странные гонки. И слышно рычание, которое сопровождает звук когтей о землю. Сынмин закрывает глаза, чтобы не видеть тот момент, когда волк подойдёт слишком близко, обнажив свои острые клыки. Сынмин считает, что этот день знаменует его конец, как свободного человека, волка, омегу. Конец последней надежды на то, что даже в их стае возможен брак по любви. Сынмин непроизвольно, но воет, когда волк оказывается слишком близко, что запах мокрой от пота шерсти с примесью феромонов долетает до чуткого омежьего носа. Ему не нравится, его тошнит, хочется бежать и выть, сделать все возможное, чтобы этот волк никогда не догнал его и никогда не оставил след от зубов на шее. Сынмин предпринимает последнюю попытку, чтобы подняться и попытаться все изменить, хотя исход уже давно известен. Чужая голова задирается вверх, готовясь к последнему реву, последнему свободному реву альфы, который сейчас пометит омегу. Сынмин приподнимается, готовится сбежать, пока тот увлечен своим хвастовством, которое встречает его гулом чужих воев. Он не хочет этого альфу, не хочет этого волка. Почему он должен подставляться? Где Хенджин? Сынмин последний раз отчаянно скулит и закрывает глаза, не в силах выдержать происходящее.

///

Хенджин облажался. Просто безумно сильно облажался, когда упустил Сынмина, потеряв его из вида. Он ведь такой маленький и юркий, сначала был перед глазами, а потом скрылся в густых зарослях, подгоняемый ветром. Хенджин должен был последовать за ним, сразу же, как увидел, но почему-то затормозил. Где его теперь искать, когда лес так и кишит запахами чужих возбуждений? Он знает, как пахнет Сынмин, но прямо сейчас Хенджину тяжело выловить конкретный запах в этой ядреной смеси. Хенджину страшно. Он не знает в какую сторону бросаться, чтобы не ошибиться и не потерять время, которого не так много. Хенджину страшно, потому что за Сынмином сейчас явно кто-то гонится, желая заполучить такого омегу, как он себе, как бы это ужасно ни звучало. Хенджину страшно, но он должен бежать, чтобы не опоздать. И он надеется, что Сынмин побежал именно туда, куда сам решил держать путь. Если другой волк найдет омегу раньше и причинит ему боль, то Хенджин никогда себя не простит. Хенджин знает, что в этом забеге есть омеги, которые надеются на то, что кто-то из них станет его парой. Его это не интересует. Он не видит с собой рядом никого, кроме Сынмина, которого в срочном порядке должен найти. Хенджина убивают мысли о том, что сейчас чувствует Сынмин, которому кажется, что его бросили. Хочется рвать и метать, задрать голову и завыть, чтобы отвлечь внимание других волков, которые заняты своими омегами. Ему хочется отвлечь того альфу, который кинулся за его омегой. Хенджина не волнуют вертлявые хвосты, которые попадаются ему по пути. До него с опозданием долетают приглашающие поскуливания и недовольное рычание, когда первое игнорируется. Омегам не нравится то, что их игнорируют, они пытаются последовать за альфой, которого желают, но он не желает их. Со стороны леса доносится вой первой пары, который на секунду заставляет чувствам взять верх. Но потом его отпускает, потому что это не Сынмин. Конечно же нет. Хенджин дурак, если позволил такой мысли хоть секунду существовать. Приближаясь к поляне, он чувствует, что воздух в этой части леса более густой и тяжелый, пропитанный страхом омеги, которая оказалась преследуемой, и похотью альфы, который нашел свою добычу и не готов ее так просто отпускать. До ушей долетает чужой скулеж, пропитанный болью и горечью. Хенджин знает чей. Знает, что значит последующий громкий вой волка и он не имеет права останавливаться. Он должен бежать, чтобы успеть. Хенджин никогда не был тем, кто часто встревал в конфликты и стычки, только потому что ему было противно любое проявление агрессии и насилия по отношению к другим. Было пару случаев, когда пришлось испачкать руки в чужую кровь, но это только ради Сынмина, который, сам того не подозревая, стал причиной чужого спора. Сегодня он испачкает руки вновь, но только для того, чтобы больше никогда этого не делать. Врезаясь мордой в чужой бок, он не был готов к позорному скулежу другого альфы. И вот это хотело пометить его Сынмина? Это позорище действительно надеялось, что, запугав омегу, он сможет его получить? Хенджин зол на эту ошибку природы, который пытался посягнуть на его омегу. Он зол, потому что это существо недостойно называться альфой и гордо вышагивать волком. Хенджин зол, потому что не смог защитить Сынмина, хотя обещал это сделать. Вина. Вот, что чувствует Хенджин, когда альфа, поджав хвост убежал, унося за собой не только свой стыд, но и мерзкую вонь. Сынмин пахнет безнадегой, которую в него поселил Хенджин. Он пахнет лесом, который всей душой любит волков, которые еще слепыми волчатами попали в него. Хенджин гулко сглатывает, оборачиваясь человеком, чтобы броситься к лежащему на земле Сынмину. Тот весь трясется, каждые несколько секунд оборачиваясь то в волка, то в человека, полностью истощенный от эмоциональных горок собственного организма. Хенджин дрожащими руками обхватывает чужое тело, боится лишний вдох сделать, потому что кажется, что он опоздал. — Сынмин-а, я тут, все хорошо, пожалуйста остановись, — чужой испуганный скулеж заставляет сердце кровью обливаться. — Ну, же, волчонок, все хорошо. Сынмин не приходит в себя, просто не может после той разрядки, которую получил. Кажется, будто этот забег обеспечил его тройным уровнем стресса равным тремя годам игнорирования ежегодного забега. Хенджин не знает, что ему делать, он растерян, безумно напуган, а еще чувствует, как вина расползается в нем хуже тягучей патоки. Если бы он был быстрее, если бы в самом начале не пропустил уход Сынмина, если бы он был настоящим альфой, то не допустил бы такого. — Ну же, Сынмин. Хенджин чувствует, как в уголках глаз собираются наполненные страхом слёзы, которые застревают, затуманивают взгляд и не дают зацепиться за омегу, который, как кажется, даже не тут находится. Его тело с каждой последующей секундой обмякает в руках Хенджина. Он знает, что ему нужно делать, когда губы обнажают острые клыки, а те прокусывают нежную кожу на тонкой шее, когда их сдвоенный вой устремляется куда-то ввысь, где обезумевшие птицы летают с дерева на дерево. Главное, чтобы это не закончилось ещё хуже, чем предполагал Хенджин и его альфа, но это единственный способ помочь Сынмину, помочь его волку и израненному омеге, которого задавили феромоны гонящегося за ним альфы.

///

Сынмин подрывается, его шея горит огнём, пока тело схоже на мягкое суфле, которым его часто угощал хен. В горле словно застрял ком размером с огромный булыжник: тяжело сделать вдох, тяжело проглотить слюну, все кажется тяжелым. Он не понимает, где находится, не понимает почему именно здесь. Ничего не помнит, память как будто отшибло, потому что в голове подозрительная тишина, которой не должно быть. — Ты очнулся, — чужой голос вызывает внутри что-то такое, что ещё никогда не удавалось почувствовать. Что это? Сынмину хочется пить, он хочет попросить хоть немного воды, но может только немощно открывать и закрывать рот, но этого достаточно тому, кто все это время находился с ним в одной комнате, в позволительной для его статуса близости, которую раньше бы все равно допустил. Некогда друзья, теперь связанные на всю жизнь волки. — Давай помогу, — рука Хенджина дрожит, да и сам он выглядит так, как будто несколько лет провёл в бегах, шныряя по лесу и гоняя белок, чтобы хоть чего-то добыть для еды. Сынмин благодарно обхватывает его руку, что держит граненный стакан, чтобы было проще и удобнее пить. Только почему так странно? Вода по ощущениям как раскаленное железо. Все вокруг кажется каким-то чужим, опасным и от этого всего хочется спрятаться. От мягкой кровати, которая давит со всех сторон; от подушек, которые кажутся слишком подозрительными. Единственное, что до сих пор кажется родным, что кажется его — Хенджин, который как будто с каждой секундой преображается. — Как ты себя чувствуешь? — Хенджин осторожно садится на край кровати, крепко вцепившись в опустевшую посуду. Как себя чувствует Сынмин? Он не знает, а еще, такое чувство, что кто-то взял ножницы и отрезал из его головы воспоминания за последние дни, часы, минуты. Сколько прошло времени и почему он так лежит? Что произошло? Воспоминания, как белые вспышки света, неожиданно бьют со всех сторон. Лес, погоня, отвратительный запах волка, который его преследовал, спаренный вой волков, который его поначалу напугал, а потом успокоил, потому что там не было Хенджина…но где же он был? — Где ты был? — получается совсем тихо, что не имей альфа волчий слух, ничего бы не услышал. — Я был совсем один, и там был он, — голос Сынмина становится громче и немного резче, как будто прямо сейчас у него начнется истерика. — Тебя нигде не было, но ты обещал. Почему? — Сынмин пытается встать, соскочить с кровати на холодный пол, чтобы хоть как-то себя остудить, но ничего не выходит, ноги не слушаются. — Мне было страшно, я не знал, что мне делать, я думал, что ты меня обманул. Я хотел… Сынмин запинается, широко распахивает глаза, когда в голове всплывает картина того дня, когда он покорно сдался и лег, отдавая себя на растерзание. Пазл складывается. Шея, странное состояние, вялость. Его пометил тот волк. Сынмин успевает только открыть рот, чтобы задать вопрос, как Хенджин его опережает и начинает говорить: — Я облажался, Сынмин, — внутри что-то обрывается и громко бухает, на глаза сразу же наворачиваются слезы. — Пожалуйста, не плачь, — убирает стакан в сторону и свои руки к рукам Сынмина тянет, чтобы коснуться их, сжать своими и не отпускать. — Я тебя не бросал. Клянусь. Я бы не посмел, никогда в этой жизни, Мин, — глаза Хенджина полны раскаяния и чего-то такого, что Сынмин еще не знает, не пробовал. — Прости меня за это, — отпускает одну руку Сынмина, чтобы поднести свою к его шее и коснуться пальцами края метки. — Я не понимаю… Сынмин хмурится, от чужих прикосновений не шарахается, как рассказывали знакомые омеги, которые прикосновения чужих альф не выносили. — Я не хотел так… точнее нет. Я хотел, чтобы ты был со мной, чтобы стал моим омегой. Я хотел этого, Сынмин, но я не знал, как бы ты отреагировал, — Хенджин вздрагивает, когда Сынмин грубовато дергает его майку, обнажая кожу. Глаза омеги расширяются от ужаса, он едва ли может смотреть на тот кошмар, который сам натворил. — Тот ублюдок тебя напугал, он пытался вывести тебя. Ты потерял контроль над своим телом, — голос Хенджина понижается. — Я бы никогда так не поступил без твоего разрешения, без твоего согласия, но я не мог тебя вернуть, ты был сам не свой. Я тебя укусил, Сынмин, а ты в ответ укусил меня. Сынмин растерян и он не знает, что дальше делать и как быть. Он укусил Хенджина и тем самым пометил альфу. Сейчас так редко делают, обычно альфы не подставляют шею. Это не то чтобы считается чем-то низким или еще что-то, но некоторым гордость подкашивало, от чего и перестали так делать. Хенджин не против обоюдной метки, тем более, если она от Сынмина, но он знает, что это вгоняет омегу в ужас. Укус еще свежий, словно час назад был сделан. Так не должно быть и Сынмин это знает. Его метка аккуратная и ровная, ему достаточно это понять, стоит пальцам проехаться по собственной шее. По ощущениям кажется, как будто за ней ухаживали и омега не удивится, если так и было. Хенджин точно за ней ухаживал, пока его метка кровила и выглядела так, словно Сынмин его не укусил, а пытался оторвать кусок мяса живьем. — Тебе ведь больно, — Сынмин убирает руку от собственной шеи и проходит пальцами по самому краю метки Хенджина, желая как можно быстрее обратиться в волка и вылизать шею своего альфы. — Сейчас это не главное, — Хенджин останавливает его, сжимает своей рукой руку Сынмина и вниз опускает, чтобы взглядом ухватиться за сцепленные в замок руки. Сынмин это понимает, но хочет от разговора сбежать. Не нравится ему это все. Сложно. Кажется, что до сих пор не осознает то, что Хенджин выбрал его. Все похоже на какой-то сон, а потом он проснется и окажется в аду, рядом с альфой, которого никогда не сможет полюбить. — Почему ты не сказал мне о том, что собираешься делать? — Я боялся, — Хенджин опускает голову, и вместе с ней опускаются до этого напряженные плечи. — Мы были так близки, лучшие друзья. Я не хотел все терять из-за своих чувств. Мне казалось, что ты тоже что-то чувствуешь ко мне, но я не хотел обнадеживать себя и терять тебя. — Ты бы не потерял. В тот день, когда мы прощались перед забегом. Я плакал в твоих объятиях не только из-за страха от того, что ожидает, — Сынмин задыхается от того взгляда, которым на него смотрит Хенджин. — Я плакал, потому что был вынужден прощаться с тобой. Я не хотел этого, но понимал, что твое участие в забеге само собой подразумевает то, что ты хочешь омегу и семью, что нам пора расходиться в разные стороны. Сынмин признаётся, а у самого кошки на душе скребут. Не отвергнут ли его? Вдруг Хенджин сейчас передумает и отправится к вожаку, чтобы тот разрешил ему участвовать в следующем забеге. — Прощаясь с тобой в тот день, я думал о том, что с забега мы вернёмся парой, — Хенджин говорит это так просто, как может показаться на первый взгляд, но там все глубже и Сынмин замечает это. — Я надеялся, что мы сможем все обсудить, что я смогу признаться в своих чувствах, а ты их принять. Я действительно в это верил, — поджимает губы и отворачивается, потому что стыдно в чужие глаза смотреть, когда все пошло не так, как хотелось бы. — Ты правда этого хотел? — Сынмин от шока говорить не может, во рту пересыхает и становится так душно, как будто он оказался в открытом поле при солнцепеке. — Но почему ты даже не намекнул? Сынмин на секунду стыдится своих мыслей, которые его все время преследовали во время побега от волка. Он такого надумал, что страшно это вслух говорить. Действительно поверил в то, что Хенджин его бросил, потому что альфы нигде не было видно. Верил в то, что тот, с кем он дружит и в кого влюблён, способен на такой ужасный поступок. Смущение красными пятнами расползается по щекам и задевает уши, в горле собирается тошнота, которая не даёт даже проглотить собравшуюся во рту слюну. — Потому так, я бы от тебя на шаг не отошёл, — усмехается, но выходит так, что Сынмин чужую горечь на себе чувствует. — Наши семьи заподозрили бы в сговоре, нам бы помешали, понимаешь? Единственное, что прямо сейчас понимает Сынмин, что все это время его чувства были взаимными, что все это время он страдал и плакал по ночам зря, что все это время не только он был влюблён. Уже действительно все равно на то, что происходило в лесу, потому что важно то, что происходит сейчас, а прямо сейчас его лучший друг сидит напротив него с его меткой и даже не противится этому. Иногда молчание бывает полезно, но в их случае оно принесло только боль, за которой последует исцеление, на него придется потратить достаточно времени. И Хенджин с Сынмином этому поспособствуют.

///

Сынмин думал, что до конца своих дней будет жить с болью, с чувством того, что потерял что-то важное. Он думал, что ему придется жалеть о том, что однажды не смог признаться, что не смог переступить через себя, свои чувства и принципы. Всю неделю перед забегом Сынмин жил с мыслями о том, что это последние дни его белой полосы, что дальше последует мерзкая черная, которую он должен будет принять, как близкую подругу. Он кормил себя сомнениями, готовил к худшему, в глубине души жалел, но изменить ничего не мог. Да, местные альфы неплохие, но они не Хенджин. Они не он и на этом можно было бы все закончить. Жужжание шмеля прерывает дрему, которая на такой жаре так и хочет завладеть телом. Сынмин прижимает к себе волчонка, уберегая его от нахлынувшего ветра и насекомого, которое посмело посягнуть на их покой и сон. Под ногами крутится пушистый рыжий кот, трется головой и громко мурчит, желая получить каплю ласк, но остается проигнорирован, потому что не до него сейчас. Сынмин встает с кресла, по возможности разминает спину и недовольно хмурится. Шмель не хочет улетать, а возвращаться в душный дом, из которого даже во дворе слышны музыка и гул голосов, не особо хочется. Прошло чуть больше трех недель с того дня. Организм наконец-то начал восстанавливаться, перестал кормить его слезами и снами о том, что ему так и не повезло выбраться из того кошмара. Единственное, что до сих пор останется с ним и чему он не против — метка, которая до сих пор ярко-розовая и привлекающая чужое внимание. А еще Хенджин. Хенджина как будто стало ещё больше, чем раньше. Он был везде. В общем доме, в каждой комнате и вещи, находящейся там. Он был в словах, прикосновениях и мыслях. Хенджин завладел всем и не то чтобы Сынмин был против. Ему нравилось то, что происходит сейчас, хотя какое-то чувство недосказанности витает между ними, не давая сделать полноценный вдох, а затем и выдох, чтобы поставить на ней точку. Кажется, будто тело помнит все, что тогда было: что говорил ему Хенджин, как его касался и в какой момент был сделан укус, который оставил после себя метку. Сам Сынмин не помнит все в точности, только отрывками, которых было бы достаточно, поэтому ему приходится узнавать все с самого начала. Будто их отношения сделали огромный шаг назад и откатились в тот период, когда они были всего лишь соседями, готовыми пойти навстречу и познакомиться. И это не так плохо, как может показаться. Сейчас все по-другому и двигается в противоположную от дружбы сторону. За спиной слышатся тихие шаги, которые могут быть любого волка, находившегося в доме, но Сынмин знает чьи они. Он их уже выучил. — Ну вот, вы не спите, а я хотел к вам присоединиться. — Нам помешал шмель, — Сынмин оборачивается, чтобы посмотреть на говорящего Хенджина и улыбка сама расползается по лицу, потому что по-другому не возможно. — Сбежал? — Сбежал, — улыбается в ответ так тепло, что внутри разливается огонь, который просто невозможно потушить самостоятельно. — У отцов спор по поводу охоты, а папы заняты гостями и пытаются их развлечь. — Ну конечно, — глаза сами закатываются, потому что по-другому никак. Это вообще-то серьёзная проблема, которая стоит огромной тучей над их головами уже какую неделю. У старших альф семьи Ким и Хван разразился спор по поводу того, каким образом лучше обеспечивать мясом молодую семью. Все слова о том, что Хенджин будет сам охотиться они игнорируют, потому что как сам, когда тут родители живы, здоровы, так еще и рядом живут? И ладно с этим, но ведь спорят из-за того, кто в какой день будет ответственен за это и почему отец Сынмина сбился с графика и притащил больше, чем отец Хенджина. В общем, у взрослых свои проблемы, в которые лучше не вмешиваться. — Возьмёшь? — Сынмин кивает головой в сторону спящего ребёнка, который сладко причмокивает губами и дует пухлые щеки, погруженный в свои детские дремы. Хенджин без слов протягивает руки, чтобы забрать волчонка. В больших руках альфы он кажется еще меньше, чем есть на самом деле. Ребенок в руках Хенджина выглядит так правильно и так хорошо. Сынмин часто перед сном представлял то, как бы выглядел Хенджин с их ребенком на руках. Мечтал об этом, а потом корил себя и до слез доводил, потому что такие мысли душили. Но прямо сейчас эти мысли становятся явью. Пусть Хенджин в этот момент держит на руках не их ребенка, но когда-то ведь на месте племянника будет именно он. Такие мысли расползаются горячей лавой по груди, поднимаясь к щекам и точно делая их пунцовыми. Сейчас думать о Хенджине и об их общем будущем становится таким смущающим и реальным. Теперь все прожитые до этого дни становятся бессмысленными, потому тогда Сынмин себе даже шанса не давал. — Сходим потом к озеру? — Хенджин говорит шепотом, укачивает на руках ребенка, который от того, что его растормошили, передавая из одних рук в другие, начал кряхтеть и недовольно скривился, готовый расплакаться. — Стащим со стола немного пирога, я заварю нам чай, возьмем плед и что-нибудь постелить на землю. Что об этом думаешь? — Это будет свидание? — спрашивает и лицо спрятать хочет, потому что щеки точно безумно красные. — Пойдешь со мной на свидание? — исправляется Хенджин и улыбается так, что невозможно оставаться так долго невозмутимым смущенным камнем. Сынмину кажется, что его разорвет от эмоций и чувств, которые дарит ему Хенджин. Он не знает, что с ним сейчас было бы, если бы на его месте был другой. Потому что с другим никогда не было бы так, как сейчас с Хенджином. С того болезненного пробуждения до этого дня они делали небольшие, но уверенные шаги друг к другу. Хенджин был осторожен в словах, действиях и поступках, по началу даже держал некую дистанцию, боясь причинить Сынмину хоть малейший дискомфорт. И Сынмин уверен, что никто бы так не поступал. — Пойду. Сынмин уже сбился со счета какое это свидание за последние две недели. Они и без этого каждый вечер отправляются на прогулку в волчьей сущности к своей поляне. Первое время было тяжело идти по старому маршруту. Каждое дерево и лежащий на земле камень были напоминанием того дня, который хотелось забыть. Хенджин после первой вылазки всю ночь бегал по лесу, чтобы найти другой вариант пути, не заходя на территорию, на которой тогда проходил забег. И Сынмин ценит то, насколько к нему внимательны. И даже не в одной дороге дело. Они действительно слишком долго дружат, чтобы запомнить друг о друге разные мелочи, которые в совместной жизни могут быть важными. Сынмин не любит рыбу, он вообще ее не переносит, а Хенджин наоборот, даже один процесс рыбалки сколько удовольствия приносит. Но он отказался от нее, потому что знает, что даже сам запах мокрой рыбины может вызвать тошноту у Сынмина. Зачем тревожить того, кого любишь? Сынмин любит пить теплый чай с молоком и двумя ложками сахара, поэтому Хенджин для себя решил, что будет чаще выезжать в город за продуктами, чтобы отсек для бутылок в холодильнике никогда не пустовал. Сынмин тоже отказался или переосмыслил некоторые вещи, потому что для того, чтобы построить крепкие и долговременные отношения, важно найти компромиссы в некоторых вопросах. Отношения родителей для него всегда были примером того, чего он ждал от своего партнера. Но, начав жить с Хенджином в одном доме, для него стало понятно, что их отношения будут не такими же, как у их родителей. Потому что их отношения — это их отношения, в них нет места советам чужих людей, образам, которым стоит следовать, в них есть только они, Сынмин и Хенджин, и больше никого. — Я отнесу его к родителям, — прижимает к себе ребенка и оборачивается в сторону дома. — Посидим тут немного? Хенджин опускает голову, чтобы поцеловать успокоившегося волчонка в лоб. И как бы Сынмин не старался, а он даже и не пытался, но не засмотреться на то, что происходит перед ним просто невозможно. Он даже не уверен, сможет ли он сейчас ответить или хотя бы кивнуть головой в согласии. Оторваться от Хенджина становится испытанием, особенно сейчас, когда он может в открытую смотреть, не пряча взгляд каждый раз, когда чужие глаза находят его. И сколько бы Сынмин себе не повторял о том, что не стоит вспоминать прошлое, не нужно ворошить те дни, которые слезами позже выходили, сравнения сами появляются в голове. И хоть в самом начале, особенно в первые дни осознания того, что метки на шее никуда не денутся, почему-то не отпускали навязчивые мысли о том, что Хенджин передумает. Потом эти мысли ушли, им Хенджин воздуха не дал, каждый день обхаживая Сынмина так, как будто он младенец, не умеющий пользоваться руками. Хенджин уходит в дом, унося туда волчонка, которого еще несколько минут назад Сынмин трепетно прижимал к груди, защищая его от всего, что творилось вокруг. Защищал так, как всегда это делал с ним Хенджин. С Хенджином отношения развивались правильно. Так, как будто у них нет никаких связывающих меток, как будто они юные подростки, которые впервые познают прелести отношений. С Хенджином можно было не торопиться. Никаких спешных совместных ночей под покровом ночи для конкретной цели, которая нанесла бы вред не только им, но и последствию, которое появилось бы спустя долгие месяцы мучительного ожидания. Когда этого не хочется, то невозможно заставить себя думать об обратном. С Хенджином можно быть свободным, не боясь осуждений или чего-то еще, что могло повлиять на их отношения. С Хенджином просто можно было быть рядом и этого было достаточно. Сынмин слышит смех отца, который переплетается с голосом папы. Он по ним скучает. Столько времени провести вместе с ними, чтобы в один день все закончилось. С этим довольно сложно смириться и принять как должное. Самостоятельная жизнь прекрасна тогда, когда сам к этому приходишь, но все выходит не так, как хочется. Сынмину пришлось врываться в такую жизнь только потому, что так гласят устои, которым нельзя перечить, как бы не хотелось. Они с Хенджином и так слишком сильно рискуют, взяв на себя смелость стать теми, кто не похвастается рождением ребенка в следующем году. — О чем думаешь? — талию оплетают руки, Сынмин лишь на секунду вздрагивает, а потом отпускает все мысли прочь, прижавшись спиной к чужой груди. — Обо всем, — Хенджину не сложно догадаться о том, что волнует его омегу, но сейчас он не хочет заводить об этом разговор, потому что хватит мучить себя лишним. — Ни о чем не думай, просто расслабься, — Хенджин укладывает подбородок на плечо Сынмина и закрывает глаза, он знает, что где-то в окнах стоят их папы, которые как завороженные следят за каждым движением своих детей. — Чувствуешь их? — Для них это как шоу, нет смысла даже злиться, — Сынмин тихо смеется и свои руки поверх рук Хенджина кладет. Тепло. С Хенджином всегда так: он его тепло, любовь и комфорт. — Я не знаю, что бы я делал, если бы потерял тебя, — Сынмин повторяет это уже какой раз, но для него это важно, поэтому Хенджин не противится, ему есть что сказать в ответ. — Это я не знаю, что делал бы без тебя. Ты мой свет, Сынмин, без тебя я бы потух, — Хенджин оставляет невесомый поцелуй на плече, острием которого можно порезаться, но он исправляется, каждый день готовит плотные обеды и ужины, чтобы хоть как-то попытаться откормить Сынмина. Они бы стояли так вечность, потому что в объятиях друг друга хорошо, но у их семьи свои планы, которым они должны следовать. Тем более, у них ведь еще есть весь вечер для того, чтобы провести его вместе, вдали от родителей, родственников и стаи, вдали от всех. Сынмину потребовалось несколько лет для того, чтобы прийти к тому, что у него есть сейчас: у него есть Хенджин, его лучший друг и альфа, с которым он проведет еще несколько десятков лет; у него есть тот, на кого он может положиться в трудную секунду и тот, кто всегда будет рядом; у него есть тот, кто не предаст его доверие, потому что Хенджин никогда не лжет; у него есть тот, чьи объятия будут спасением, а поцелуи вознесут на самые небеса, исцелив от всех невзгод. Сынмин все еще иногда думает о том, что Хенджина любить больно, но эта боль стоила того. Потому что у Сынмина есть Хенджин и большего ему не надо.