Проклятыми не рождаются

Ты живёшь в чудесном мире, где у каждого — будь то монстр, человек или скелетоподобное существо, — есть своя родственная душа — соулмейт. Им может оказаться любой: младший брат, сводная сестричка, покойный отец или незнакомец. Он без слов понимает всю твою боль, эмоции, чувства, даже если вас разделяют сотни километров — он всё равно будет знать, что ты в порядке. Соулмейт — это, в первую очередь, — твой верный и надёжный друг. Никто не обязывает вас вступать в брак, заводить детей, потому что это — ваш выбор. И у каждой пары родственных душ существует так называемая «связь», благодаря которой вы можете найти друг друга, пускай это получается далеко не у всех. Связи эти совершенно разные, хотя иногда между некоторыми можно заметить какое-то сходство. Но ощущать и испытывать эмоции своего соулмейта — разница большая, поэтому каждая связь является уникальной. Также в твоём мире существует небольшой процент тех, кто наделён тем или иным проклятием, начиная от вполне безобидных: странная реакция на солнечный свет, аллергии на сахар, — заканчивая серьёзными и даже опасными: рождение мёртвых детей, бесплодие, смерть от одного прикосновения. И тебе очень не повезло оказаться в числе этих счастливчиков, потому что твоё проклятие заключалось в собственной неудаче. Поначалу никто не счёл это за проклятие: ты просто стал более рассеянным и неуклюжим, за этим было смешно наблюдать, а ещё смешнее — давать тебе обидные прозвища и называть «странным». Обычно оно проявляется в возрасте от восьми до одиннадцати лет, но у тебя начало чуть раньше, незадолго до восьми. Ты, как и всегда, пытался найти себе друзей, но раз за разом терпел неудачу. Рядом с тобой постоянно происходили странные вещи: кто-то спотыкался, падал, разбивал себе нос или губу. Это отталкивало от тебя. И они начали пускать грязные и лживые слухи о том, будто бы ты опасен и представляешь угрозу, будто бы ты намеренно ранил тех, кто с тобой общался. Но это не так, и ты это прекрасно знаешь. Однако никак не можешь понять, для чего они это делают, зачем врут и клевещут на тебя, если это — простая случайность и в ней — нет твоей вины? И всё же, даже несмотря на слухи, ты смог отыскать хороших ребят, кто с радостью, не побрезговав, согласился с тобой играть. Но твоя радость не могла длиться вечно. В какой-то момент все те, кто слишком долго был рядом с тобой, стали умирать. По разным причинам, разумеется, но для всех было очевидно, что связывало умерших. И эти инциденты стали первой отправной точкой для осознания того, что ты не нужен этому миру. Родители запрещали своим детям с тобой говорить, а уж тем более приближаться, ведь ты мог их убить; дети же, возненавидев тебя за твоё проклятие, начали называть «проклятым», «монстром», бросаться камнями, желать тебе смерти. Ты остался один. В принципе, ты всегда был один, но… именно сейчас ты ощущал себя более всего одиноким, как никогда прежде. Вынужденный гулять в одиночку, отравляя разум едкими и чёрными мыслями. Ты же ничего им не сделал. Ты просто хотел найти друзей, просто хотел быть нормальным, как и все остальные. Но из-за проклятия они не хотят даже знать тебя, и их совершенно не заботит, что ты — не виноват. Не ты его выбирал. Впрочем, от полного и вечного одиночества тебя это уже не спасёт. Самым обидным для тебя стала не ненависть незнакомцев за то, какой ты, а изменившееся к тебе отношение родителей. Раньше вы всегда проводили время вместе: собирались за одним столом, ездили в лес или на рыбалку, но теперь всё иначе. Они запретили тебе появляться в их доме в любое время, кроме ночи. Они разрешали тебе ночевать на их чердаке, но при условии, что ты будешь под замком и уйдёшь на рассвете. Ты не спорил с их решением, потому как им лучше знать, что для тебя лучше, — они ведь твои родители. Их решение основано на вполне объяснимом страхе, однако тебя это, всё же, задевало. Ты их любил и они тебя тоже, по крайней мере, ты в это верил. И верил им, поэтому не возражал. Это продолжалось в течение нескольких лет и, когда тебе исполнилось двенадцать, они просто выставили тебя. Вот так просто закрыли перед носом дверь и ничего не сказали. Не дали еды, одежды, каких-либо вещей. Просто вышвырнули, будто бы избавились от ненужного мусора. И эта была последняя капля твоего доверия к кому-либо. Ты любил родителей, всегда их любил и уважал, но не мог простить их предательства. Именно этот поступок поселил в твоём сердце жуткую и глубокую, затаённую обиду на всех, навсегда запрещая кому-либо верить. Так началась твоя жизнь на городских улицах. Ночевать приходилось где ни попадя, но нигде подолгу не задерживался, чтобы тебя не прогнали или чтобы случайно никого не ранить. Еду добывал где только мог, даже в мусорных баках, однако до воровства никогда не опускался. Мама тебя не так воспитывала. Да и если бы ты воровал, то, скорее всего, накликал на себя беду и навредил бы кому-нибудь, а этого ты старался по возможности избегать. Городок был маленький и поэтому слухи в нём распространялись достаточно быстро. О тебе говорили все, от детей до стариков. Все считали тебя уродом, не заслуживающим права на жизнь. Поэтому никто тебе не помогал. Конечно, добряки находились, даже несмотря на опасность с твоей стороны, но они сразу жалели о том, что вообще помогли тебе, стоило получить какую-то рану. И даже самые суровые зимы на улице были не так страшны, как равнодушие жителей и жгучая ненависть в их пустых и холодных глазах. Спустя три года, ты, вспомнив о существовании леса, решил, что лучше податься туда, где будет меньше живых, где будет меньше угрозы исходить от тебя. Улицы слишком опасны и… тебя уже начали отовсюду гнать, так что иного выбора попросту нет. Ты шёл туда несколько часов, потому что ни один транспорт не хотел тебя подбирать, да и денег тоже у тебя не было. Добравшись до весьма редкого, небольшого лесочка, ты смог с облегчением выдохнуть и впервые расслабиться. Лес был пуст от тех, кому ты мог сделать больно, ибо тут, если верить взрослым — никто не жил. Ступая меж сосен и высоких кустарников, слушая стуки дятла по дереву, ты зашёл в самую глушь и остановился. Неподалёку стояла обветшалая, хлипкая и давно заброшенная хижина. Заметные дыры в деревянных стенах, непрочной крыше и отсутствие стёкол говорили о том, что зима будет крайне холодной, но с этим ты разберёшься потом, тебе сейчас хотя бы весну пережить. Однако тебе было всё равно. Это — твой дом. Ты можешь чувствовать себя здесь в безопасности, вернее, они могут чувствовать себя в безопасности. И ты был этому рад. Пускай ты теперь изолирован от общества и ни с кем более не заговоришь, но так ведь безопаснее и будет лучше для них? Ты ведь не эгоист. Как бы плохо они к тебе не относились, но ты не станешь ненавидеть их за это. Потому, что это неправильно. Впервые ты, за столь долгое время, смог улыбнуться и, хоть на миг, почувствовал себя немного счастливым. В лесу было жить весьма тихо и спокойно. Ты питался ягодами, грибами, ловил рыбу или мелких животных, иногда наведывался в город и… что-то забирал оттуда. Чаще всего это были какие-нибудь тёплые вещи, одеяла и подушки, реже — еда. Да, воровать нехорошо, но ты старался делать это по необходимости, а не по прихоти. И жил ты в этом домике два года, хотя жизнью это было назвать сложно, больше было похоже на отчаянные попытки выжить. Ты никогда не имел друзей, никогда не любил, а родительской ласки не помнишь, может, её и вовсе не было. Для тебя просто не было смысла жить. Ты не видел своего места в этом мире, не имел цели, и уж тем более не верил в существование своего соулмейта. Разве у тебя он может быть? Разве он может быть у проклятого? Ты отчаянно нуждался в свободе, в шансе на новую жизнь, и поэтому от безысходности начал причинять себе боль, в попытках оборвать никчёмную сущность. Первый раз — неудача, второй — снова, даже двадцатый раз не приблизил тебя к тому свету. А ведь дело всё в проклятие. Ты же не знал, что оно может работать иначе. Пока рядом были живые существа — вся неудача, вся боль притягивалась именно им, а так как сейчас рядом с тобой никого нет, то все травмы ты притягивал себе. И что удивительно: случайные травмы причиняли боль, но когда ты пытался намеренно себя ранить — ничего не выходило, будто бы проклятие сделало тебя бессмертным, будто бы оно не хотело тебя отпускать. И так, раз за разом пытаясь оборвать свою жизнь, ты наносил себе непоправимый ущерб. Эти попытки кончились тем, что ты, по случайности, лишил себя левого глаза и доброй части черепа, но всё равно продолжал жить. Попытка порезать душу обвенчалась тем, что ты порезал лучевую кость левой руки, а таблетками ты поперхнулся. Наверное, со стороны это выглядело максимально нелепо, но ты всё равно продолжал себе вредить. Каждая попытка пошатывала твою уверенность, так что, в скором времени, ты окончательно сдался. Скорее всего это просто невозможно. Ты сдался, продолжая жить в лесу, зная, что ничего уже не изменить. Ты просто обречён носить на себе это проклятие, без права на то, чтобы избавить от себя этот мир.

***

Ты идёшь по лесу, выискивая единственным видящим глазом нетронутые кусты ягод, засматриваешься на многочисленные и величественные стволы деревьев, изрезанные необычайными и неповторимыми шероховатостями. Немного сжимаешься от прохладного ветерка, что дует в спину; изредка посматриваешь в корзину, едва ли наполовину заполненную черникой. Твоё лицо искажается в чём-то на подобии слабой улыбки, пока ты, поддавшись влиянию воспоминаний, возвращаешься в детство. Когда-то давно, ещё до первых признаков проявления твоего проклятия, отец учил тебя плести корзины, что ты, кажется, делал с неохотой. Занятие тебя не сильно интересовало, однако ты наслаждался ещё одним моментом, проведённым с семьёй. Твои навыки особо не улучшились, так как корзина выглядела весьма потрёпанной, но ты был благодарен за то, что запомнил всё, чему тебя учили и смог этим воспользоваться. Пускай и… в такой ситуации. Позади послышался странный шорох, заставивший тебя напрячься и резко обернуться. Пока твой алый глаз, чей зрачок слабо подрагивал от страха, пытался отыскать источник звука, ты, постепенно приходил в себя и, с облегчением выдохнув, уже более спокойно поднял голову, разглядывая просветы меж кроной деревьев. Солнечные лучи освещали открытые участки, создавая некие лабиринты для птиц, пускай тех и не было сейчас видно. Ещё раз выдохнув, лишний раз подмечая отсутствие живых, а значит — их безопасность, ты поворачиваешься и возвращаешься на тропу, по неясной причине ощущая странную тревогу, будто интуиция предупреждает о чём-то. Из ближайших зелёных кустов, с шумом и треском ветвей, выходит незнакомец, в которого ты, не заметив сразу, удачно влетаешь. Удар приходится по вашим грудным клеткам, из-за которого вы, потеряв равновесие от неожиданности падаете оземь, приземляясь на самую неудачливую часть скелета — копчик. Корзину ты выронил, рассыпав бедный урожай, и спасти весь уже не удастся: ты удачно приземлился на часть из них и теперь на твоей заднице имелось красивое фиолетовое пятно. Хмурясь от боли в грудной клетке, ты поднимаешь правую руку и осматриваешь её на предмет каких-либо трещин, но, к своему удивлению, ничего не обнаруживаешь. Боль была, но она будто бы не твоя, словно чужая. Встряхнув и подняв голову, ты встречаешься с чужим взглядом, не менее удивлённым и ошарашенным, но отнюдь не злым и не ненавистным. Складывалось впечатление, будто в этих глазах никогда не появлялось ничего, похожего на отрицательную эмоцию, ни единого намёка. Ты, долго не рассматривая незнакомца, всё же вспоминая, что тот живой, начинаешь быстро собирать рассыпавшиеся ягоды, в надежде уйти раньше, чем он опомниться и испортит тебе жизнь. Вернее, испортит её себе. Впрочем, заниматься похоронами ты точно не станешь, а потому, торопливо складывая чернику в побитую жизнью корзину, размышлял о том, хватит ли оставшейся в бутылке воды на то, чтобы её промыть. Не выбрасывать же теперь? Скелет, достаточно быстро придя в себя, вспоминает о манерах и приближает свои руки к корзине, желая помочь тебе собрать эти непослушные ягодки. — Извини, я тебя не заметил, — виновато усмехается он, выдавливая из себя глупую улыбку, пускай ты и не видишь её. — Давай помогу? — Нет, — ты грубо отказываешься от помощи, позабыв всякие манеры общения. Но стоит ли тебя винить? В последний раз ты нормально общался несколько лет назад, и то не по своей воли. Какая сейчас может быть разница, когда жизнь этого… существа зависит от тебя? — Почему? — он задаёт тебе настолько тупой вопрос, что ты, всё же, чуть ухмыляешься, но тут же скрываешь проявившуюся эмоцию за маской опасного и страшного монстра. Ягод на земле становится меньше, возвышая твои шансы уйти с миром. Ну и, освобождая тебя от работы могильщика. — Я проклят, — сухо объясняешь ему, забрасывая в корзину оставшиеся ягоды, — и тебе лучше уйти. Корзина вновь стала полна еды, хоть и теперь её было ещё меньше, чем до этого. Грустно вздохнув, сожалея о раздавленных ягодах, ты подумываешь о том, куда отправятся эти штаны, ведь они стали твоими любимыми. Задумавшись всего на миг, ты едва ли успел отстраниться и убрать руку с корзины, замечая, чужие фаланги на плетёной ручке, что чуть не дотронулись до твоих. Незнакомец, без лишних движений и в полнейшей тишине, встал с земли, отряхивая свою одежду от пыли. Возле кустов ты заметил соломенную шляпу, какая бывает у фермеров, но не придал ей особого значения, ведь тебя только что наглым и бессовестным образом обворовали. Что этот скелет себе позволяет? Неужто оглох и сдохнуть захотел раньше времени? — Держи, — он протянул тебе твою же корзину, предлагая взять её. На этот жест ты лишь с недоумением, толикой сомнения и откровенным недоверием смотришь, задавая вполне очевидный вопрос: — Ты идиот? Не слышал, что я только что сказал? — повторяешь ты, в надежде, что теперь он услышит. — Я не могу взять её, потому что не знаю, что с тобой произойдёт после этого, — говорить о том, что ему может оторвать руки ты не стал, посчитав это за дурной тон. — Ничего не случится, — с улыбкой заверяет он, будто бы имеет способность к видению будущего, — просто поверь. Ты ему не веришь, да и не хочешь верить, пускай твоя душа говорила об обратном. Немного постояв и подумав над столь опасным способом забрать свою вещь, ты всё же решаешься это сделать, готовясь к тому, что придётся бежать очень далеко, мало ли, он тут не один, не хватало ещё, чтобы тебя и из леса выперли. Тяжко вздохнув и, поднеся дрожащую руку к корзине, ты резко её выхватываешь, зажмуриваешься и чуть отворачиваешься, ожидая привычных криков, ругани или ещё чего, но ничего из этого не происходит, даже спустя минуту немой тишины леса. Приоткрыв глаз, ты смотришь на скелета, выискивая какие-либо повреждения на его теле, однако тех нет. Вместо этого наблюдаешь ангельскую улыбку на лице незнакомца, что смотрит на тебя как на маленькое чудо. — Почему ты… Как это понимать? — показывая своё вполне очевидное незнание всех тонкостей жизни, ты ждёшь разумного ответа. — Так ты не знал? — с таким удивлением смотрит на тебя чудак, словно изолированный от внешнего мира должен быть в курсе всего. — Когда встречаешь своего соулмейта, то все проклятия, как бы так выразиться? — он задумчиво поднимает голову, щёлкая пальцами. — Аннулируются что ли. — Что? Соул… — запинаешься ты, выбрасывая из головы этот бред. — Это… навсегда? — Конечно, — с лёгкой улыбкой заявляет тот, открывая тебе глаза на правду, что от тебя благополучно скрыли даже родители. Ты опускаешь голову, пытаясь осознать то, что до тебя только что донесли. Ты терялся в собственных чувствах, коих было так много: беспокойство по поводу того, как же жить дальше; сомнения насчёт того, как сказочно это звучит; огромная всепоглощающая радость от того, что больше не придётся прятаться и переживать за чужие жизни; и, естественно, большой страх того, что теперь делать. Ты не знал, можно ли верить этому созданию, и потому боялся, что поверив, только причинишь себе боль, вкусив ложной надежды. Он говорил всё так, будто сам в это верил, и потому ты продолжал сомневаться. Ещё и солумейта приплёл, вот же урод. Разве у тебя он есть? Разве ты его заслуживаешь? Тихо хмыкнув, больше от обиды, нежели смеха, ты бросаешь взгляд на его тело и тут же вздрагиваешь, кое-что припоминая. То падение, после которого болела здоровая рука. Сейчас же, хоть проблема со зрением и давала о себе знать, ты мог сильно прищуриться, чтобы заметить небольшую трещинку на чужой руке, как раз на стороне ладони. И ещё то странное трепыхание души… В этот же момент к тебе пришло осознание чего-то ужасного, из-за чего ты непроизвольно вздрогнул и сделал шаг назад. Соулмейты, вы — соулмейты, а ваша связь — ощущать боль друг друга, если верить тому, что ты почувствовал. И ты понимаешь: если это действительно так, то… через какой ад ты заставил пройти этого парня? Мало того, что он регулярно чувствовал твои случайные удары и падения, так ещё и ощущал всю боль, которую ты с собой делал. Особенно тебя пугало то, как отреагировал на потерю глаза и сломанный череп. Наверняка ненавидит за это, ты бы тоже себя ненавидел, хотя и без этого ненавидишь. На твоих глазницах, одна из которых пуста, появляются сгустки магии, именуемой слезами, от осознания собственной вины и огромного сожаления. — Каждый заслуживает своего соулмейта, особенно ты, — он, словно прочёл твои мысли, чем заставил поднять голову и с удивлением замереть, слушая тихий вкрадчивый голос. — И… я не злюсь на тебя. Конечно, мне не описать всю боль, что я ощущал, особенно когда сквозь глаз что-то прошло, — он поднял руку, притрагиваясь к здоровой глазнице, но тут же её отдёрнул, вспомнив о тебе, — но я боялся не этого. Больше всего я переживал за тебя, потому что не знал, что с тобой происходит и в порядке ли ты. Боялся, что в скором времени могу потерять тебя, так и не узнав. — К-как… Как ты нашёл меня? — тебе до сих пор было сложно поверить в случайную встречу с родственной душой, так ещё и принять тот факт, что он за тебя переживал, несмотря на то, через что ты заставил его пройти. Для тебя это казалось чем-то странным. — Поначалу думал, что ты обычный хулиган, который любит ввязываться в драки, — честно признал тот, глупо улыбаясь, — и не рассчитывал, что смогу тебя отыскать — таких в каждой школе навалом. Но потом, когда твои травмы стали походить на что-то более… серьёзное, то я начал беспокоиться и, соответственно, предпринимал попытки тебя разыскать: в больницы наведывался, у прохожих спрашивал, а потом до меня дошли слухи о каком-то скелете, который живёт в лесу из-за опасного проклятия. Ну, вот я и решил проверить, в надежде, что им окажешься ты. Как видишь, — не ошибся. Ты озадаченно продолжаешь смотреть на него, как будто ждёшь какого-то подвоха или слова «шучу», но ничего из этого не происходит. Скелет, обладающий естественным цветом костей, был чуть выше тебя и выглядел старше, примерно на год или два. В его белых и ярких, словно маленькие звёзды на ночном небосводе глаза источали лишь добрую энергетику и тепло, как солнечные лучи, закравшиеся в твою комнату. Слабая и лёгкая, совсем радостная и ласковая улыбка заставляла верить в его искренность или, хотя бы, хорошую актёрскую игру. Он лишь смотрел на тебя с такой заботой, как старший брат смотрит, когда укладывает младшего спать, прочитав перед сном выдуманную сказку. На тебя никто никогда так не смотрел, не заставлял чувствовать себя в безопасности. Боль и страх постепенно уходили, оставляя тебе лишь положительные эмоции. По черепу, от чувства надежды и ощущения долгожданной свободы, покатились холодные дорожки. Ты, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, снова уронил корзину и рассыпал ягоды, осторожно приблизился к родному существу и также аккуратно его обнял, всё ещё боясь, что это может оказаться сном. Уткнувшись лбом в его плечо, оставляя промежуток между лицом и одеждой, чтобы не запачкать её, ты начал тихо всхлипывать, с каждым разом сильнее сжимая его толстовку на спине. Скелет замер от неожиданности, но, заметив как сильно ты начал дрожать, очень осторожно, словно боясь навредить, положил свои руки на твою спину, нежно поглаживая фалангами по тонкой ткани футболки. Он тихо облегчённо выдохнул, чувствуя себя куда спокойнее, чем когда-либо. — Б-боже… Я… Я т-так рад… — едва слышно проговариваешь ты, расплываясь в дрожащей, но радостной улыбке. — С-спасибо… Спасибо тебе за э-это… Теперь я могу б-быть нормальным… Я нормальный… — последнее слово ты произносишь с нервным смешком, от которого душа начинает неистово трепетать. Ты радуешься тому, что проклятие снято. Но ты не знал, что проклятыми не рождаются — ими становятся.