Блики золотых корон

       Генерал Тао замахнулся ножом, и сухой сук упал на землю. Конечно, нарубить в лесу хвороста для очага мог любой слуга, но генерал не знал другого способа успокоиться столь же быстро.        Проклятая дрянь – Фэн Ханьлу! Юркая, как мелкая ящерица, и непокорная, как дикая кобылица. Ласковая и податливая, как вода, собранная в кадку, и неуловимая, как капли, утекающие сквозь пальцы.        Когда понятливый и прыткий Фэн Хань оказался девушкой, генерал Тао клял себя последними словами – он не был глупцом и знал свои недостатки: редкая ненаблюдательность всегда была в их числе. Ведь глаза видели все признаки обмана, но до головы и сердца они не доходили: что стоило посмотреть на одни только тонкие запястья! На нежные, как у двенадцатилетнего юнца, черты, на не сломавшийся голос, на отсутствие щетины?        Генерал Тао был зол, но смерть Чжан Цзина, давнего соратника и хорошего приятеля, заставила его забыть о Фэн Хане. Нельзя сказать, что генерал ни разу не обернулся, желая услышать в своем шатре ставший привычным голос, но воспоминания о нем постепенно стирались, как следы на песке. Даже Тьянцай отреагировала более бурно: «где твой посыльный? – спросила она, когда свита генерала вернулась в Озерный дворец. – Он, что...»        Ее глаза блестели, а светлые крапинки казались золотым песком, искрящимся на дне реки под лучами солнца.        Она не успела закончить – он перебил:        – ...Он оказался девкой и уехал с Падальщиком. Если его и завалят теперь, то только на ложе...        Тьянцай поджала губы. На это генерал Тао тогда тоже не обратил внимания – сестре часто что-то не нравилось: как правило, в его манерах, одеждах и том, как он вел дом.        Лишь один раз он вспомнил о Фэн Хане – когда проезжал поселение, в котором (по словам самого посыльного) тот родился. Старики, отдыхающие под яблоней, вспомнили «юную А-Лу, так балуемую стариком Фэном» и, имея много свободного времени и не слишком много дел, поведали досужему страннику о девушке.        Вежливая, но задумчивая. Нелюдимая. Мечтательная. Порой слишком серьезная.        Да, генерал Тао знал ее – ту, что жила под личиной Фэн Ханя. Она часто улыбалась из вежливости и еще чаще, когда он показывал ей разные ухватки, необходимые вооруженному мужчине. Фэн Хань восхищался своим командиром – старшим, сильным, венценосным... Наверное, хотел, как и все юнцы, быть на него похожим. Но что в этот момент думала Фэн Ханьлу? О чем размышляла, долго и неотрывно глядя на него или в книгу? У нее было множество тайн, и вряд ли он мог постичь их все.        А потом, спустя десяток сезонов, генерал Тао приехал в край Сосен. Он мог сотню раз призвать все небесные громы на голову Падальщика, но его земли располагались слишком выгодно, пересекая почти все пути к морю – он не мог не иметь с ним дел.        И Фэн Ханьлу, так же мягко, но быстро скользящая в свите Падальщика, как и в его ставке, подошла поздороваться со своим бывшим командиром.        Пара брошенных фраз, вопросы о самочувствии Тьянцай, Цао Хуэя и других. Ничего необычного. Ничего выходящего за рамки приличия.        Пара слов тут. Пара слов там. Генерал Тао не сразу понял, как легко ему беседовать с ней – им было о чем поговорить. Он мог смело, не боясь оскорбить ее слух, рассуждать о том, что его интересовало, а она слушала, зная и понимая материи, о которых он толковал. И отвечала – разумно, ясно, со знанием тонкостей, внимательно вникая в его жизнь, но не обременяя.        Наверное, она все же была девой Лотос или лисицей-оборотнем: чем больше ее речей он слушал, тем красивей она становилась. Месяц проходил за месяцем, и ярче сияли ее глаза, серые, как сталь клинка, и желанней становились губы, узкие и едва-едва розовые.        Однажды он зацепил ободранной на охоте ладонью удерживающую пояс пряжку и зашипел от боли. Ссадина закровоточила, и Фэн Ханьлу, не слушая его возражений, скользнула из сада за целебной мазью.        Но стоило ее пальцам коснуться его руки, он словно обезумел. Ему казалось, что он просто сгорит, если не поцелует ее.        Страх, обида, истерика, гнев – генерал ожидал всего этого, но никак не того, что Фэн Ханьлу, схватившись за его плечи, прошепчет:        – Здесь ходит стража, они могут нас увидеть... Тут есть павильон, в который еще не въехала новая наложница.        И они ушли туда, и стали близки на новом, еще пахнущим деревом ложе среди пустых покоев. И сейчас он почти не помнил, как это было – разве что помнил то, что его сердце колотилось, как сумасшедшее, когда он встречался глазами с жаждущим, почти опаляющим его взглядом Фэн Ханьлу.        Потом она плакала – слезы беззвучно текли по ее щекам, отчего, без всхлипов и соплей, она казалась странной ожившей куклой.        – Тебе больно? – он ведь мог быть неосторожен, когда страсть затмила его разум.        Она только покачала головой.        – Я часто плачу после... после того, как... – ее красноречие отказало ей, и она молча прижалась к нему, словно желая укрыться от грозы.        О, он бы укрыл ее! От гнева Падальщика, от зависти других наложниц, от ребенка, которого старый пес мог ей сделать! Он увез бы ее в Озерный дворец и с гордостью смотрел на то, как разумно и мягко она беседовала бы с советниками! Она, разодетая в тяжелые шелка, стояла бы рядом с ним, блистая золотом заколок!        Тьянцай ведь не сможет оставаться в Озерном дворце вечно – она выйдет замуж, заключая союз, и дом останется без госпожи. Некому будет следить за убранством, направлять евнухов и прислужниц, беседовать с командиром стражи... Некому, если ее место не займет другая хозяйка – супруга генерала, жена правителя Золоторечья.        Генерал Тао провел рукой по волосам Фэн Ханьлу. Тонкая, как ивовый прут, которым его стегали за нерадивость в детстве, и безумная в своей страсти, как бьющийся о камни горный ручей. В тот момент он явно видел, как будут блестеть ее пряди, отражая золотые блики тяжелых корон. Как она будет учить ходить их ребенка – шебутного мальчишку или дерзкую девчонку. Как будет разливать чай советникам после длительных обсуждений очередного урожая.        Это видение пронзило его разум, как прошедшее сквозь сердце копье. Он был уверен, что она, так быстро раскрывшая ему свои объятия, не откажется.        – Я хочу, чтобы ты уехала со мной в Золоторечье. У меня до сих пор нет жены, а ты...        «...скользящая под водой змея. Дева Лотос, зачаровавшая меня своими словами. Падальщик стал твоим первым мужчиной – что ж, это и к лучшему, между нами не будет ни боли, ни смущения: ты поднимешься по белым ступеням Озерного дворца как госпожа Тао и займешь место в моем сердце и на моем ложе».        Мысли путались в голове, он не мог подобрать подходящих слов.        – ...ты молода и сможешь родить мне детей.        Он был уверен, что она согласится, но она только слегка отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, и покачала головой.        – Прости, я... я боюсь Господина. И... и не могу оставить своих слуг, он ведь отыграется на них, если я убегу с вами… с тобой.        Она была так прекрасна с растрепанными волосами, едва укрытая развязанными и измятыми одеждами, что он поверил. Ее глаза, мокрые от слез после их близости и счастливая улыбка, блуждающая на раскрасневшемся лице, еще не раз обманывали его. Сходили и вновь укрывали землю снега, расцветали и осыпались цветы, а он все ждал, когда же она, наконец, наберется храбрости покинуть Падальщика. Советники точили его терпение, как жуки точат древесину, Тьянцай без конца участливо заглядывала в глаза, спрашивая о женщинах, а он не терял надежды увидеть Фэн Ханьлу хозяйкой Озерного дворца... Но как бы не менялись ее доводы, ответ всегда оставался неизменным.        Тогда на смену ожиданию пришел гнев. Они ездили верхом, соревнуясь в скорости, а он грезил о том, как она будет выезжать, приветствуя его всадников. Они купались в отражающих звезды ночных реках, и он накидывал ей на плечи свои одежды, мечтая о том, что когда-нибудь это будут шелка с золотыми цаплями. Он убеждал ее тысячами слов, уже не веря в слезы и заверения о страхе... Он угрожал – угрожал силой, втайне понимая, что даже похитив, вряд ли сделает покорной женой. Угрожал другой женщиной, которую приведет в дом и будет любить жарче и нежнее.        Иногда она вспыливала и переставала отвечать на его послания, но чаще выкручивала все жилы, хватаясь за одежды и убеждая, что даже если он заведет сотню женщин, она будет любить его так же. Тянуться к нему, будучи единственной или одной из сотни.        Генерал Тао то верил, то ярился, отмахиваясь от советников. Золото корон, блестящее на волосах Фэн Ханьлу, стало навязчивой мыслью, застившей для него весь мир. Его взгляд скользил по другим женщинам, и умным, и обаятельным, и кротким, но останавливался неизменно на ней, изящно ступающей рядом с Падальщиком. Она едва доставала тому до плеча, и это отчего-то будило в душе еще больший гнев.        А потом она понесла, и вся жизнь превратилась для генерала Тао в бой, где он был мечом, то заносимым вверх, то обрушивающимся вниз. Он извелся, пытаясь добиться от подлой шлюхи ответа, чьего ребенка она пригрела под сердцем, но так ничего и не достиг. Она даже не пыталась врать – слова «не знаю» ни разу не прозвучали, но молчание тяготило хуже самой гадкой лжи.        И он приехал в край Сосен – приехал заранее, коротая дни на постоялом дворе и ожидая вестей о рождении ребенка – возможно, его ребенка.        Он одним из первых пришел «поздравить» Падальщика, что удивило многих – очередное дитя от наложницы, да еще и дочь, не наследующая земли... вряд ли она считалась событием столь важным, что отсутствие пожеланий счастья было бы воспринято, как грубость.        Но генерал Тао пришел и вынужден был сквозь зубы «радоваться» на празднике старого пса. Ребенка, само собой, ему не показали – не пустили строгие няньки, ссылаясь на приметы, да и что толку было смотреть на новорожденную, похожую на сморщенное от жара костра яблоко? Генерал видел многих детей – отец в свое время не чуждался женской любви, и его наложницы одарили его изрядным количеством отпрысков.        Зато он смог увидеться с Ханьлу, и одним страхом стало меньше – усталая и бледная, она все же чувствовала себя неплохо и умирать от потери крови, как одна из его бывших любовниц, не собиралась. Наоборот, поспешила прильнуть к плечу, пряча лицо на груди.        – Чей это ребенок, Ханьлу? – неизвестность делала ему больно, так же больно, как засевшая под ребром стрела. О, он мог легко сравнить эти ощущения! Дрянная стрела, за которую его так ругала Тьянцай, хотя бы не мучила его восемь лун – рана зажила уже через две, оставив после себя только короткий шрам!        – Я устала, Яньши, и не так хорошо себя чувствую... Я не хочу говорить об этом сейчас.        «Не хочешь говорить?! Устала?! Ты – ты! – будешь отдыхать в объятиях Падальщика, наслаждаясь его нежностью и радуясь тому, как учится улыбаться ваша дочь! Наблюдать, как ей готовят лучшие тряпки, расшитые сосновыми ветвями, как няньки крутятся вокруг нее, как гордо старый пес поднимает чарку за ее здоровье! А я – я! – буду мерить шагами покои Озерного дворца, не зная, куда деваться от ревности, и выть, призывая на голову этого козла все известные проклятия!»        – Тварь! – он оттолкнул ее, и она упала, сбив столик. Стоящая на нем чашка разлетелась на осколки, вода разлилась по полу, темнея на дереве досок.        «Шлюха! Я тебя ненавижу! Я ненавижу вас всех!»        Он ушел тогда, преодолевая тошноту – не то от чая, которым она напоила его, не то из-за отвращения ко всем жителям края Сосен. Он ушел и долго не виделся с Фэн Ханьлу, а потом старался не думать о том, что у нее есть дочь, хоть мысли о девчонке и просачивались в разум, как непреходящая болезнь... Но Падальщик был неизменно рад, и все знающие его утверждали, что он обожает «свою Малышку» и по-прежнему отличает ее мать. Вряд ли он стал бы так радоваться ребенку, похожему на правителя другого края.        А потом генерал Тао пришел во дворец увидеться с Тьянцай, и все, что помогало не яриться при мысли о Фэн Ханьлу, рухнуло.        Мелкая, еще по-детски пухлая девчонка, вооруженная увесистой палкой, врезалась в его бедро, выскочив из густых, уже слегка пообломанных кустов. Она была чуть выше его колена, но высокий мрачный незнакомец, внезапно появившийся на неширокой дорожке, ее совсем не испугал.        «Давай-ка поаккуратней, мелочь», – он не успел открыть рот, чтобы сказать это, а она уже перебила.        – Ты слепой, псина? – судя по уверенной речи, эти слова девчонка слышала нередко. – Это наша дорога!        Она задрала голову, видимо, желая получше рассмотреть «псину», и генерал увидел пухлые, раскрасневшиеся от бега щеки, чуть влажные, торчащие во все стороны волосы и огромные зеленые глаза.        «Как у Тьянцай», – не успев оценить все остальное, отметил он.        Как у Тьянцай. И у многих других его братьев и сестер, детей старого генерала Тао.        Осознание пронзило живот, как ледяное копье, которым пару раз ткнули во внутренности.        Может быть, какая-то из его единокровных сестер вышла замуж и родила ребенка? Может быть, это дочь кого-то из младших братьев?        Генерал еще сомневался, а рука уже сама собой тянулась к шивороту девчонки. Нет, тут не могло быть ошибки – одежды соплячки хоть и были измазаны, но еще хранили остатки вышивки – зеленых сосновых иголок на рыжих ветвях... И кто-то уже окликал ее.        – Малышка, не носись по саду, я же говорил тебе полсотни... – мужчина, вышедший из-за кустов, запнулся, увидев чужака.        Малышка. Да, ее называли Малышка. Как Фэн Ханьлу ни избегала говорить о дочери, не упоминать ее совсем все же не могла.        – Извините, генерал Тао, она не хотела мешать вашей прогулке, – незнакомец вежливо поклонился и поспешил к девчонке.        Та продолжала сердито хмуриться, бросая мрачные взгляды исподлобья – видимо, она ожидала сюсюканий или извинений, но генерал только отодвинул ее в сторону. Мысли крутились в голове, как в сумасшедшем водовороте, вращаясь вокруг одной. Его дочь. Это его дочь – не мертворожденная, не сброшенная до срока, а настоящая – крепкая и уже немного вредная. Его дочь – принцесса Золоторечья.        Незнакомец быстро считал намерения генерала – наверное, он был воином из стражи Падальщика и приглядывал за девчонкой не просто так. Ловкая попытка обойти его сбоку и кинуться под руку не увенчалась успехом – генерал успел перехватить его за локоть и отшвырнуть на пару шагов, заставив соплячку сердито вскрикнуть.        Драка была ожесточенной, но недолгой – лучшие удары Тао Яньши и некоторый опыт, приобретенный им в уличных драках, быстро переломили ситуацию в его пользу. Незнакомец сплюнул кровь и, поднявшись, исчез за кустами.        Наверняка, пошел звать сюда всю дворцовую стражу... Что ж, пускай зовет – генералу Тао есть что сказать и Падальщику, и Ханьлу, которые явятся непременно.        – Не бей Шэнли! – злобно вякнула Малышка и саданула его палкой под колени. Генерал Тао контролировал обучение многих новобранцев и мог сказать, что удар девчонки был поставлен очень недурно – била она сильно, размахнувшись всем корпусом.        Генерал подхватил ее на руки (на щеку тут же обрушился шквал тычков) и отшвырнул палку в кусты.        Все, произошедшее после, он помнил сквозь пелену ярости.        Стража. Чжоу Лаоху. Фэн Ханьлу и Тьянцай – его почти трясло от гнева на них, но еще больше он бесился, подмечая отблески страха в глазах Ханьлу. Она, что, думала, что он мог ей навредить? Навредить двухлетнему ребенку?        «Отдай ее! Отдай то, что принадлежит мне, отдай мою дочь!»        Тьянцай вступилась за Ханьлу, Тьянцай едва ли не выставила его за ворота. Раньше она старалась для него, помогая в делах края, заботясь о его покое, теперь же выбрала покой девчонки: наверняка слезы двухлетней племянницы тронули ее сердце больше его гнева. Что ж, генерал Тао тоже не хотел, чтобы Малышка плакала – если раньше он думал об «отродье Падальщика» с яростью, то теперь весь мир перевернулся с ног на голову: он еще не мог любить малознакомую девчонку, но первые ростки теплых чувств уже пробились сквозь пелену злости. Это его ребенок. Его дочь.        Наследница Золоторечья.        Он провел много дней, размышляя об этом. Мечта о том, как Фэн Ханьлу будет стоять рядом с ним, блистая золотом корон, все еще ярко сияла в его разуме, но даже она поблекла перед мыслью о дочери. Дочери, на чьи непослушные, жесткие волосы опустится десять цзиней золота. Дочери, которая сядет на его место. Дочери, которой он сможет дать то, что не успел или не сумел дать Тьянцай. Дочери – его опоре в старости.        Цветы опали, уступив место жаре и надоедливым мухам, а потом исчезли и они. Белые росы хоть и баловали теплом при ярком солнце, при луне хлестали по ногам ледяным ветром – в раздольном Золоторечье все еще нежилось сытное лето, а в краю Сосен холодные вихри, спускающиеся с гор, уже напоминали о зиме.        И генерал Тао, избегавший лишних встреч с сестрой и Фэн Ханьлу, наткнулся на них у небольшого храма, куда они ездили возжечь благовония, а он остановился напоить коня.        Они были с небольшой свитой, и он лишь кивнул в ответ на вежливое приветствие (и укоризненный взгляд сестры). Только Малышка, в своей детской искренности не подозревающая о хороших манерах, узнав его, показала ему язык. Он не удержался, и, когда Тьянцай отвернулась, показал язык ей в ответ. Девчонка засмеялась, и этот смех почти болезненно кольнул в сердце – даже улыбкой она напоминала сестру, какой та была в пору своей почти беззаботной юности.        Генерал Тао напоил коня и сел на камень у ручья. Он знал Фэн Ханьлу не первую зиму и знал, что она обязательно придет – так и произошло, когда вечер зажег на небосводе первые звезды.        Она явилась одна, бесшумно скользя между деревьев – мелкая, тоненькая, и кажущаяся совсем юной в простой одежде своей служанки.        Некоторое время они смотрели друг на друга, размышляя. Генерал пытался расшевелить свои обиды, поднять их со дна, как темный ил, но получалось плохо.        Он слишком скучал по их разговорам, каждый день прокручивая в голове то, что мог бы рассказать ей – от истории про забавного трехцветного жеребенка, родившегося в конюшне, до мыслей о труде новоиспеченного философа. Он скучал по ее объятиям, голосу, запаху волос, и слишком многое не успел спросить о ее выборе – почему она решила понести именно от него? Почему-почему-почему? Этот вопрос мучил его, как непреходящая боль в когда-то сломанной руке.        – Яньши... – она запнулась, но уже в следующий момент кинулась в его объятия, – ... Яньши, прости меня...        По ее щекам потекли слезы, она часто всхлипывала, а он просто прижимал ее к себе, наслаждаясь близостью.        Он хотел видеть ее своей супругой – правительницей Золоторечья, но еще больше он хотел видеть ее просто так – возлюбленной, спутницей в ночных скачках наперегонки с ветром, девой Лотос, купающейся в реке под звездами.        А короны не истлеют за несколько зим, и их золото не поблекнет, ожидая Малышку. У генерала появилась новая мечта – теплые блики на черных волосах дочери, стоящей рядом с ним в одеждах Золоторечья.